Цветы барбариса - Стелла Майорова

Опустил лицо на ключицы. Дышал тяжело, так тяжело и сипло. Сопротивлялся. Воздух глухо свистел между его сжатых зубов. Пальцы сильнее сдавливали мои запястья. Как же хорошо, черт возьми. Он водил лицом по моей груди, задыхаясь. Царапая. Боролся с собой, я чувствовала, как он упирался. Надо было сбросить его с себя и прервать уже эту агонию, но я хотела хоть немного его. Влажное горячее дыхание ласкало. И я дрожала под ним.

Он сдавленно выдохнул и захватил губами кожу на груди, жадно втягивая в рот. Сдался. И кипяток разлился в грудной клетке, понесся по венам. Я дернулась под его губами, выгибаясь. Глаза закрылись и я проглотила стон, едва не подавившись им. Святые шпильки. Затылок упирался в жесткий диван. Я уже хватала густой воздух широко раскрытым ртом, а он с хищным голодом ласкал меня. Хриплое дыхание клокотало в его груди. Горячий язык кружил по коже. У меня от него были мурашки. Я уже и забыла, как это бывает.

Волна пробивалась изнутри, горячая, мощная. Пусть бы она успела выбраться наружу под его губами. Я не помнила, когда кончала в последний раз. Я скучала по этому чувству отчаянно.

Я была заведена до предела. Острие зубов на возбужденной коже выбило из меня несдержанный стон. Он сильнее впился в меня губами. Меня потряхивало. Я отключилась с ним. Даже перестала чувствовать боль от ссадин. Я ждала, когда его язык вырвет из меня этот подступающий экстаз.

От возбуждения кожа натянулась и казалось лопнет от малейшего движения. Я стонала под ним. Не могла сдержаться. Не могла заткнуть свой рот, когда его с таким напором ласкал меня. Он хрипел, несдержанно покалывал меня зубами, и это, черт возьми, так заводило. Когда он снова меня прикусил, я взорвалась.

Я кричала. И это было так хорошо. Меня всю обдало пульсирующим теплом. В его руках, в своей дрожи и с искрами перед глазами, я, наконец, согрелась.

Я не открыла глаз, чтобы он не увидел наворачивающихся слез.

Он растерянно отпустил меня и поднялся. И я ощутила омерзительную пустоту. Вес его тела так приятно придавливал меня к постели, давая какое-то дурацкое ощущение безопасности. Нас сильно занесло. Я чувствовала себя ужасно, а он будет чувствовать еще хуже. Класс. Я не хотела видеть сожаление на его лице, накрылась одеялом и отвернулась, пытаясь успокоить взбесившийся пульс.

Я услышала из кухни его отчаянный крик:

— Блядь! Блядь! Блядь!

И стук кулаков по столешнице.

Я плакала. Отчаянно и немо. Свернувшись в его постели.

Эпизод 8. Зачем ты к ней полез?

Рома

Башка гудела.

Как компрессор, которому забыли дать сброс.

Во рту сухо, как в трубе глушака. Железный привкус, будто сгрыз батарейку.

Я не пью. Почти. А вчера вмазал хорошенько.

Хер знает что.

Вот бы уже заглох сраный голос, который в башке вопил: "Зачем ты, сука, к ней полез?"

Черт бы ее побрал. И меня заодно.

Мать твою. Я готов был сожрать ее. Да что ж такое?

Слабость к ней как удар себе под ребра.

Мастерская еще темная, я первый пришел.

Руки тряслись. Не от холода, от отвращения к себе.

Сука, я почти трахнул ее.

Янка не знает меня таким. Хищным и ненормальным. И хорошо.

Верит мне, ублюдочному. Я не порядочный и не надежный, Янка.

Я мудак, походу.

Двадцать четыре года и одна девка понадобились, чтобы узнать, что я кусок дерьма.

У меня внутри все на перекосе, как подвеска после бокового удара.

Надо было хоть пару часов поспать, и пожрать с утра не помешало бы. Я готов был выблевать желудок.

Открыл бокс, включил свет и переоделся. Запах масла, пыли, стружки знакомый и привычный.

Как будто единственное место, где еще можно дышать.

Беру трещотку. Проверяю натяжку болта на подвеске.

Щелк. Слишком резко.

Сорвался. Кинул инструмент на пол. Он отлетел, громыхнул.

И тишина.

Вот так бы и себе по башке хлопнуть этим же ключом.

За тупость.

За жажду.

За мысли о ней в душе. Сука, растравливающие.

Сел на стул у верстака. Плечи ломило. В глазах песок. В животе какая-то мерзкая пустота. Как будто вытащили мотор, а проводку не отсоединили — и все искрит.

Нужно выкинуть это.

Выжечь.

Просто работать.

Но запах ее остался.

Во рту.

На языке.

На мне.

Работал молча как сыч. Только б никто не лез.

Как вкатился, так и не выныривал. Машина за машиной, без разговоров, без перекуров, без «пойдем похаваем».

Только я, металл и шум. Побольше шума, чтобы не слышать голос в голове. Порицающий, сука, свой же голос.

Словно если нагрузить тело, мозг перестанет помнить, как она выгибалась навстречу моим губам.

Как она смотрела мне в лицо.

Как охрененно стонала.

Как кончала подо мной.

Блядь.

В обед звонила Янка. Мы всегда трещим в перерыве. Я пью кофе на морозе, она рассказывает про блохастых пациентов.

Сегодня я первый раз не снял трубку.

Написал, что завал и что перезвоню. Потому что врать голосом не смог.

К вечеру руки уже не гнулись. Запястья звенели, как перетянутые тросы. Футболка была мокрая, будто я не в боксе, а на сварке стоял полдня без маски.

На последней машине залез под днище, даже не поставив страхующую подставку.

Знал, что нельзя.

Знал, что рискую.

Но надо было почувствовать край. Хотя бы секунду. Чтобы страх ожег, чтобы вернуть себя. Чтобы не думать о ней так беспробудно.

Я или сопьюсь, или сдохну. Или трахну ее и угроблю свою жизнь.

И я таскал ее в себе весь рабочий день. И я сцал возвращаться домой. Хер знает, как внятно ей соврать, что больше не трону.

Она не выветрилась из меня и под вечер. Зудела, как стружка под ногтем. Засела намертво где-то между ребрами. Как закисший болт — не выкрутишь.

И не знал, что хуже: что набросился на нее как подросток, или охрененное ощущение ее возбуждения между моих зубов.

Сука. Сука. Сука.

Я заглушил двигатель и посидел пару секунд в тишине, пока стекла не запотели от разницы температур. Надо было ехать домой, но сегодня я не спешил.

Пакеты с едой лежали на заднем сиденье, лекарства — в бардачке. Мать всегда говорила, что ничего не нужно, но я знал: не хочет меня беспокоить. Всегда она так. Как бати не стало, решила, что она обуза.

Я поднялся на пятый этаж пешком. Дверь открылась