Тихони - Пенелопа Дуглас

Я повзрослел и набрался опыта, но не здесь. К тому времени, как я был готов, летний лагерь уже обустроили. Вокруг было слишком много людей.

Теперь я слишком стар.

– Эй, Младший.

Я поднимаю взгляд и вижу Фэллон, идущую по лужайке ко мне.

Улыбаюсь. «Младший»?

– Что? – дразнит она, зная, в чем дело. – Ты вылитый он.

Я поворачиваю голову и вижу, что Мэдок все еще на лужайке за ее спиной. Одна его нога в мешке для картошки, и он участвует в гонке на трех ногах вместе с каким–то ребенком и другими родителями с их детьми. Пиджак он снял, а голубой галстук ослабил.

– Я уже взрослый. – Я выпрямляюсь, когда она облокачивается на капот рядом со мной. – У меня свой стиль, спасибо. Я бы ни за что не решился надеть галстук пастельных тонов.

– Готова поспорить, ты все еще можешь определить, в стрингах женщина или нет.

Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Черт, я забыл, что она знает, как Мэдок научил меня этому много лет назад.

Пожимаю плечами.

– Ну, он проследил, чтобы я усвоил самые важные уроки.

Мы смотрим, как он участвует в гонке на трех ногах, улыбаясь до ушей, и пока все родители и вожатые, наверное, думают, как это мило со стороны мэра заглянуть и провести с ними время, мы с Фэллон оба знаем, что ему это нравится не меньше, чем детям. Я не сомневаюсь, что он хотел бы поучаствовать и в «Цветной войне», и в битве с едой.

Он сохраняет молодость всех, кто его окружает. Я мысленно прошу его обернуться и подойти, потому что Фэллон замолчала, и я знаю, ей есть что сказать.

– Лукас…

Я опускаю голову.

– Мне там хорошо, – говорю я ей. – Все в порядке. Я люблю вас всех. Я просто…

Выдыхаю и смотрю на нее. Она повернула голову в мою сторону.

– Я просто… переехал. – Я киваю. – Моя жизнь теперь там.

Это все, что я всегда говорю. Как есть. Это не изменится.

Она покусывает нижнюю губу, в уголках ее глаз залегли едва заметные морщинки. Она, не считая моей матери, больше всех заботилась обо мне. Я даже пошел по ее стопам, изучая инженерию и архитектуру.

– Знаешь, Мэдок всегда был лучшим родителем, – тихо, но твердо говорит она. – Я всегда это знала. Он сильный. Он знает, когда не стоит ничего говорить, и может сдержать порыв гнева. – Она смотрит на меня. – Он терпеливый. А я нет.

В уголке ее рта появляется едва заметная улыбка.

– Мне это мешало гораздо больше, чем я хочу признать, – говорит она мне. – Я не люблю ждать, когда люди одумаются, потому что это пустая трата времени.

Меня всегда забавляло, насколько Мэдок отличается от своей жены. Женщины, в которую он влюбился, когда они были детьми, еще до того, как она стала его сводной сестрой.

А когда их родители разлучили их, он привязался к лучшему другу, который был точь–в–точь как она. Джаред – вспыльчивый и горячий, прямо как Фэллон. Им обоим требуется больше усилий, чтобы контролировать себя, чем Мэдоку.

– Твоя жизнь не там. – Она щурит глаза, обвиняюще глядя на меня. – Думаешь, я не общаюсь с фирмой? Ты работаешь семь дней в неделю, ни разу не был в отпуске за восемь лет, и я видела твой календарь.

Я сжимаю кулаки.

– Что?

Моя компания входит в тот же холдинг, что и ее. Мы много общаемся и отчитываемся перед одними и теми же людьми, в зависимости от проекта.

– Каждая минута распланирована, – говорит она мне, будто я сам не знаю. – Твои встречи, твоя еда, твои тренировки. Даже… – Она выдыхает, отворачиваясь. – Ужины, которые длятся ровно два с половиной часа.

Я провожу рукой по волосам.

– Господи.

Это уже гораздо более личное, чем ей нужно знать. Черт возьми.

Мне тридцать три, и я занят. Я подумаю об отношениях, когда будет время. А времени прямо сейчас нет ни на что, кроме хорошего ужина и пары часов в гостиничном номере время от времени с женщиной, которая тоже занята своей карьерой и не хочет большего.

– Ты не живешь, – говорит она. – Не там. Не где–либо еще. Не лги мне.

Я приподнимаю бровь и отворачиваюсь, желая выплеснуть гнев.

Но не стану. Не с ней.

Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Я хорош в своей работе, у меня есть друзья, и я не хочу впутывать в это женщину. Что, если меня переведут в Берлин или Сидней?

И мне нравится иметь личное пространство. Я знаю, что она хочет как лучше, но она слишком навязчива.

– Фэллон? – Я смотрю на нее, стараясь говорить как можно мягче. – Ты мне не родитель.

Клянусь, она не шевелится. В ее глазах ни проблеска света. Но боль все равно заметна.

Я вздыхаю, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Она такая маленькая рядом со мной, как я когда–то был рядом с ней.

– Прости, – шепчу я.

Не думаю, что жалею о сказанном, потому что, кажется, ей нужно было напомнить, что у меня есть мама. И у меня был отец. Им с Мэдоком не нужно брать на себя это бремя.

Хотя, наверное, я понимаю. Они помогли мне вырасти.

– Позволь мне насладиться временем, пока я здесь, – говорю я ей. – Позволь мне попробовать тот ирландский виски, который, я слышал, Мэдок так хорошо готовит.

Улыбка расползается по ее лицу, но она все еще не смотрит на меня.

Слышу команду.

– Ты остаешься на выходные.

Но это говорит не она. Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне подходит Мэдок. Он закатывает рукава, а его пиджак висит на руке.

– Я должен вернуться в воскресенье.

Он ничего не говорит, просто бросает на жену нечитаемый взгляд, прежде чем снова встретиться со мной глазами.

– Но знаешь, что я хочу сделать? – Я выпрямляюсь. – Прежде чем мы напьемся… Я хочу прокатиться.

И тут он улыбается.

– Вот мой мальчик. – Доставая ключи, он бросает их мне и наклоняется поцеловать жену. – Хочешь поехать с нами?

– Нет. – Она оборачивается и смотрит, как мы подходим к его старому серебристому GTO, на котором я