Пешка и марионетка - Бренди Элис Секер

что он также уничтожил все записи о себе в истории: свидетельства о рождении, фотографии, публичные документы — всё. Они не знают, что произошло в его прошлом, чтобы сделать его таким, как и в других случаях, которые я расследовала.

Она делает шаг к двери, чтобы начать. Останавливается. Поворачивает голову ко мне.

— Ты сойдешь с ума в этой комнате, мисс Эмброз. Он умеет заползать в голову. Не обманывайся — это часть его игры. — Она тянется ко мне и вводит тринадцатизначный код на панели, скрытой металлической пластиной. — Ах да, и не пугайся. Он будет знать о тебе детали. Это часть его маски.

Я впиваюсь ногтями в ладони.

«Будь со мной, Скарлетт», — молюсь я. «Помоги мне найти слова и действия, чтобы до него добраться. Останься рядом».

— Я буду вести беседу, ясно? Ты здесь, чтобы наблюдать, делать заметки. Но не смотри ему в глаза и не давай ему повода сделать тебя жертвой.

Я медленно киваю. Понимаю, что должна испытывать ужас. Но я борюсь с желанием ворваться в ту комнату и увидеть всё своими глазами.

Сьюзиас тянет за массивную металлическую задвижку, и дверь щелкает. Мой живот вспыхивает фиолетовыми молниями восторга.

Вот.

Оно.

Эта комната не похожа на другие. Она вдвое больше. На всех четырех стенах — старинные латунные газовые фонари, наполняющие пространство мягким дымчатым светом, как в таверне после заката. В центре — кровать с перьями, прикованная к бетонному полу и стене, с кандалами для запястий, лодыжек, ног и более длинными ремнями для лба.

Меня осеняет: этот человек добровольно сюда лег… Зачем кому-то добровольно выбирать такую жизнь?

Затем, перехватывая дыхание, я почти падаю в обморок от сладкого аромата сандала и сосны. Он заставляет меня замереть, мысли путаются, и я вспоминаю детство. Подсознание уносит меня назад: звук дождя, стучащего по листьям, ветки, царапающие голые лодыжки, порывы ветра, раскачивающие дубы.

Я замечаю всё это за долю секунды, прежде чем мой взгляд падает на фигуру, сидящую в маленьком черном кресле, с привязанными руками и ногами. Стул едва выдерживает его широкую спину.

Я ожидала увидеть морщинистого, изможденного старика в черном. С желтыми зубами, кривой усмешкой и черными, как бусины, глазами.

Но этот мужчина уже обманул мои ожидания.

Его волосы цвета мягкого шоколада — прямые сзади, но на макушке беспорядочно вьются.

Вместо того чтобы сесть напротив него, Сьюзиас устраивается на краю его кровати, жестом приказывая мне оставаться на месте. Я наблюдаю.

— Как вы себя чувствуете сегодня, Пациент Тринадцать? — Ее рука дрожит, когда она достает планшет, избегая зрительного контакта. У меня тоже есть планшет для записей, но я… онемела. Он висит у меня на кончиках пальцев.

Она что-то записывает, но мне кажется, это просто чтобы занять себя. Неужели она боится посмотреть ему в глаза? Я сразу чувствую, кто здесь доминирует, и это явно не она.

Я жду его ответа, но он молчит. Даже не шевелится.

— Сегодня не день для разговоров? — спрашивает она. В комнате только треск пламени в фонарях. — Прекрасно, можем перейти к химии. Мне тишина не помешает, — говорит она, стараясь выглядеть равнодушной.

В ответ он наклоняет голову вправо.

Мышцы шеи напрягаются, как застывающий бетон.

— Интересно, — говорит мужчина в кресле. — Тебе не надоело задавать один и тот же вопрос?

В груди вспыхивает необычный интерес. Его голос…

Как гром под землей. Мудрый и мощный.

Глубокий, бархатистый. Если бы бутылка бурбона могла говорить, она звучала бы так. Я повторяю его вопрос в голове, как заевшую пластинку. Этот голос невозможно забыть.

— Конечно, — отвечает Сьюзиас. — Ваше непостоянство утомляет.

— Я говорил не о себе, — его голос становится хриплым. — Я имел в виду твоего неверного мужа, Натаниэля.

Я моргаю. Щеки Сьюзиас покрываются некрасивым бордовым румянцем.

— Отвлечение, — поднимает брови она, будто не впечатлена. — Вы становитесь предсказуемы.

Он спокойно усмехается.

— Возможно. Но даже если исход предсказуем… Разве это важно для тебя, Сьюзиас? Неверность — и так грязное дело… Особенно с одной из конформисток здесь.

— Хватит, — сердито бросает она.

— Задело? Прекрасно. Скажи, кто из ваших кровожадных, искусных в пытках, анорексичных, трупоподобных конформистов сегодня не явился в лечебницу?

Сьюзиас выпрямляет спину.

— Почему? — И она попадается на крючок.

Они молча смотрят друг на друга. Сьюзиас мысленно анализирует его слова.

Внезапно ее испуганный взгляд впивается в меня. Она унижена и потрясена тем, что он сказал.

— Ты оставишь ее ждать в дверях, Сьюзиас? Или представишь нас?

Только когда стеклянные глаза Сьюзиас встречаются с моими, я понимаю, о ком он. Обо мне. Он хочет встретиться со мной.

Я делаю шаг вперед и медленно иду к креслу напротив него. Колени дрожат, будто сделаны из яичной скорлупы. Я не могу перестать представлять, как он выглядит, хотя вот-вот увижу его лицо.

Я поворачиваюсь к нему.

Время, словно ребенок, поскользнувшийся на луже, падает назад — выбивая воздух из груди.

Его лицо заставляет мое воображение казаться блеклым.

У него лицо, которое, кажется, не принадлежит этому миру, как неограненный самоцвет из другой эпохи. Мгновенно мне приходится пересмотреть свои представления о красоте. Сильная линия подбородка с щетиной, которая, кажется, может порезать руку, осмелившуюся прикоснуться. Кожа гладкая, с легким бронзовым оттенком. Высокие скулы, идеально пропорциональные темные брови.

Но его глаза… От них невозможно оторваться. Я думала, что оцепенею от страха. Думала, его взгляд разрежет меня и оставит ледяной. Заставит понять, что я влипла, что не всех можно спасти.

Но я ошиблась.

Они — смесь растопленной карамели и шоколада. Как у кого-то настолько опасного могут быть такие сладкие глаза? В них — те же тени, что и у всех пациентов после лет заточения. Смотреть в них — как погружаться в океан, пока якорь не коснется дна. Или как смотреть на закат, пока глаза не начнут слезиться, а перед взглядом не поплывут яркие пятна.

Я не могу не чувствовать себя… принятой. В безопасности так близко к нему. Какая-то замаскированная интуиция шепчет, что он не причинит мне вреда. Но, конечно, это абсурд, и я вижу этот обман.

Горло Сьюзиас содрогается, грудь поднимается в ритме сердца. И я вспоминаю, что так должна реагировать. Страх. Дискомфорт. Стресс.

— Пациент Тринадцать, это мисс Эмброз, наша новая конформистка.

Он не отводит от меня глаз, даже не кивает в ответ.

— Скайленна, — его голос, как шелк и дым костра. В его теплом взгляде что-то всезнающее. — Ты, конечно, не торопилась сюда, да? — Он сужает глаза, будто подтверждая мою догадку: он знает, что это была моя