Лотос и роза - Марья Зеленая

class="p1">«Ее судьба не должна тебя волновать, — сказал себе Лян, глядя на воду. — Твой долг — служить Небесному Царству. Изгнать маньчжурских захватчиков и западных варваров. Одна англичанка ничего не значит в этой войне».

Но в памяти всплывало ее лицо — бледное, изможденное. Когда она начала падать, он инстинктивно поймал ее, и ощутил под пальцами какая она хрупкая — словно фарфоровая ваза, которую легко разбить.

В монастыре его учили чувствовать поток ци в человеке, и в ее теле этот поток был слабым, прерывистым, как дыхание умирающей птицы. Истощение от постоянного страха, от насилия, от необходимости притворяться.

Лян стиснул перила.

Не думай о ней!

Но образ не отпускал.

Потому что она напомнила тебе о Мэйхуа.

Мэйхуа, которая умерла у него на руках, прошептав: «Спаси тех, кого еще можно спасти».

И Виктория Кэрроу, с ее синяками и испуганными глазами, разбудила в нем что-то, что он думал, уже похоронил глубоко. Желание защитить.

«Ты не можешь ее спасти, — холодно сказал голос разума. — Она чужая. Вмешаешься — только навредишь ей и себе. Твоя миссия важнее».

Лян разжал пальцы. Выпрямился. Солнце стояло высоко — час Лошади подходил к концу. Кэрроу вернется к часу Собаки. Значит, у него еще есть время до встречи.

Встречи, на которой британский капитан расскажет о своих планах.

* * *

Лян вернулся к дому Кэрроу на закате. Небо на западе пылало розовым и золотым, резкие тени особняков рассекали набережную на полосы света и тьмы.

Он встал неподалеку от дома, прислонившись спиной к забору соседнего здания. Китайцу не пристало ждать у парадного входа.

Дом Кэрроу — два этажа, светло-желтая штукатурка местами потемнела от влаги. Массивный, квадратный, без резных карнизов и изящества китайских крыш. Варвары строят грубо, но прочно.

Лян наблюдал за улицей, отмечая детали: британский патруль, торговец сладостями в конце переулка, индийский наемник в тюрбане у соседних ворот. Привычка шпиона — замечать, запоминать, читать местность словно карту: где опасность, а где путь к отступлению.

Наконец послышался звук, который он ждал.

Паланкин.

Лян выпрямился, но не вышел из тени. Хороший охотник сперва изучает зверя. Сначала оценить — пьян Кэрроу или трезв, доволен или зол.

Паланкин остановился у входа. Шторка отдернулась, и появился капитан.

Огромный — даже для фаньгуя. Волосы цвета подгнившей соломы. Лицо красное, как вареный краб — бледная кожа варваров плохо переносит здешнее солнце.

Он бросил носильщикам несколько монет — словно собакам кость — и повернулся к дому. Именно тогда Лян позволил ему заметить себя.

Пауза. Оценивающий, высокомерный взгляд.

— А, ты здесь! — небрежно бросил Кэрроу. — А я про тебя совсем забыл. Ждешь, значит? Молодец!

Лян выступил из тени, поклонился.

— Я пришел, как вы велели, сэр.

Кэрроу небрежно махнул рукой — «следуй за мной» — и направился к дому, не оглядываясь, уверенный, что Лян подчинится.

Ни «здравствуйте», ни «спасибо, что пришли». Для таких, как Кэрроу, китайцы не заслуживают вежливости.

Лян последовал за ним, держась на два шага позади. Держал невозмутимое лицо, но внутри поднималась знакомая, горькая ненависть.

Он видел это каждый день. Британцы, французы, американцы — все смотрели на китайцев как на низшую расу. Христос проповедовал равенство всех перед Богом, но на деле они считали китайцев недочеловеками — слишком глупыми, слишком слабыми, слишком дикими, чтобы управлять собственной страной.

«Сейчас главное — узнать планы этого фаньгуя, — напомнил себе Лян, входя в дом. — Сосредоточься».

* * *

Кабинет был заставлен мебелью варваров — грузной, темной, словно вырубленной из цельных стволов. Ничего изящного, легкого что было бы в китайском жилище — ни резных ширм, ни лакированных столиков, ни пустого пространства, дающего взгляду отдых.

Здесь каждый угол был заполнен, захвачен. Варвары так живут — берут все, что видят, заполняют все, до чего дотянутся. Но то, что лежало на этих полках, что висело на стенах — было китайским, награбленным, вырванным из контекста и превращенным в трофей.

Нефритовая печать императорской семьи теперь служила пресс-папье на письменном столе. Свиток с каллиграфией, выполненной рукой какого-то ученого мужа, висел на стене вверх ногами. Бронзовая курильница для благовоний была набита пеплом от сигар.

Они грабят наши дворцы, крадут наше наследие — и потом выставляют в своих варварских жилищах напоказ.

Внутри разгоралась тихая ярость. Ярость, которую Лян давно научился держать на цепи.

Кэрроу направился к буфету, налил себе алкоголь — щедро, половину стакана. Выпил залпом, не поморщившись. Плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу. Небрежность хозяина.

Лян стоял с легкой почтительной улыбкой, слегка опустив глаза. От Кэрроу воняло как от большинства фаньгуев — мокрая шерсть мундира, кисловатый пот. Поверх — духи, тяжелые, резкие, которыми варвар пытался замаскировать смрад своей плоти. Безуспешно. Запахи наслоились друг на друга, создавая почти нестерпимую вонь.

— Нечасто встретишь китайца с таким английским, — наконец произнес Кэрроу. — Харгрейвз сказал, ты учился у миссионеров. Это правда?

— Да, сэр, — ответил Лян. — Американские миссионеры в Кантоне. Я изучал английский, Библию, западные науки.

— Христианин, значит? — хмыкнул Кэрроу.

Лян на мгновение замер.

Опасный вопрос. Тайпины считают себя христианами, следуют Библии, поклоняются Небесному Отцу. Но их веру западные люди объявили ересью. Для них тайпины — враги, которых нужно уничтожить.

— Я изучал Писание, сэр, — произнес он осторожно, не поднимая глаз. — Миссионеры учили меня вере и добродетели.

— Хорошо. — Кэрроу сделал глоток. —Тогда ты должен понимать, что такое цивилизация.

«Цивилизация», которая сжигает деревни, насилует женщин, травит народ опиумом.

Лян промолчал.

— Видишь, это и есть бремя белого человека — нести свет цивилизации вам, диким народам. — Кэрроу откинулся в кресле. — Вы, китайцы, не справлялись сами — ваша империя прогнила, ваши чиновники воруют, ваш народ курит опиум и прозябает в невежестве. Мы пришли навести порядок.

Лян слышал это уже десятки раз от разных иностранцев. Всегда одна и та же самоуверенность, убежденность в своем праве на господство. Они искренне верили в то, что говорили. Самооправдание, возведенное в добродетель.

«Ваш народ курит опиум». А кто продает нам этот яд? Кто начал войну, когда император попытался его запретить?

Но вслух он произнес:

— Британская империя велика, сэр. Ваша мудрость превосходит нашу.

Кэрроу довольно усмехнулся. Он любил слышать это — подтверждение своего превосходства.

— Именно, — он наклонился вперед. — Вот поэтому мне и нужен толковый китаец, который понимает, как устроен мир. Харгрейвз сказал, ты