Лотос и роза - Марья Зеленая

— Мужчины имеют право на вспыльчивость, — жестко произнесла она. — Особенно когда жена не выполняет свой долг.

Ее взгляд скользнул к животу Виктории. Задержался. Поднялся обратно к лицу.

— Возможно, — голос стал еще жестче, — если бы вы больше старались угодить мужу… Вам бы не пришлось жаловаться на его характер.

Виктория почувствовала, как краска заливает лицо.

Моя вина. Конечно, моя вина.

Нет детей — это ты виновата.

Муж недоволен — значит, ты плохая жена.

Миссис Бромли подалась вперед:

— Дорогая, я понимаю — вы молоды, неопытны. Но нельзя жаловаться на мужа посторонним. Это неприлично. Что бы ни происходило между супругами — это остается в доме.

Леди Пембертон кивнула.

— Если вы будете бросать такие... намеки... это может повредить не только капитану, но и вам. Серьезно повредить.

Замолчи. Не порти репутацию мужа. Иначе пострадаешь сама.

Виктория опустила взгляд в чашку. Чай остыл, темная поверхность подернулась матовой пленкой.

— Простите, — пролепетала она. — Я... я просто устала. Конечно, у нас с Ричардом все прекрасно. Я не хотела... не имела в виду...

— Ну вот! — миссис Бромли облегченно выдохнула. — Конечно, все прекрасно. Мы же все знаем капитана Кэрроу — такой джентльмен! Просто вы устали, дорогая. Шанхайский климат подходит не всем.

Разговор быстро перешел на другую тему. Новая ткань, привезенная из Парижа. Модистка, которая шьет для жены губернатора. Жалобы на нерадивых слуг. Безопасная, пустая болтовня.

Дамы делали вид, что ничего не произошло.

Но Виктория видела — видела их взгляды. Подозрение. Осуждение. Настороженность.

Она сидела с чашкой в руках, машинально отвечая, когда к ней обращались. Но внутри — пустота. Холодная, черная пустота.

Они не просто не поверили.

Они встали на его сторону.

Для них Ричард — герой, джентльмен, идеальный муж. А я — истеричка. Неблагодарная. Бесплодная жена, которая не выполняет свой долг.

Если бы я показала им синяки... что бы они сказали? «Наверное, вы его спровоцировали».

Напольные часы пробили половину пятого. Виктория поставила чашку на блюдце.

— Благодарю за чудесный день, миссис Бромли. К сожалению, мне пора. Супруг вернется к ужину.

Миссис Бромли грузно поднялась.

— Заходите еще, дорогая.

Она проводила Викторию к двери и, наклонившись ближе, понизила голос:

— Будьте осторожнее с такими разговорами. — Пухлые пальцы слегка сжали ее руку. — Репутация мужа — это ваша репутация. Понимаете?

— Да. Спасибо, — кивнула Виктория.

Выйдя на крыльцо, она спустилась к ожидающему паланкину. Носильщики подняли его, и мир за шторками качнулся, поплыл в мерном ритме шагов.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Руки дрожали — сейчас, когда не нужно было держать лицо, когда никто не видел, они дрожали так сильно, что Виктория сжала их в кулаки и спрятала в складках юбки.

Паланкин покачивался размеренно, убаюкивающе, но покоя не приносил.

Я попросила помощи. У своих. У англичанок моего круга, моего класса.

И они выбрали Ричарда.

Потому что так удобнее, правильнее, спокойнее. Потому что жена, которая жалуется, опаснее мужа-тирана. Первое разрушает устои, а второе — всего лишь досадная неприятность, которую можно не замечать.

«Что бы ни происходило между супругами — это остается в доме». Добрые слова, сказанные мягким голосом, с участием в глазах. Но за ними скрывался железный закон: молчи, терпи, не позорь мужа. Иначе пострадаешь сама.

Виктория посмотрела в щель между планками. Мимо проплывали дома, аккуратные палисадники, кованые ограды. Маленький островок Британии посреди чужой страны. Она думала, что это ее мир, что здесь она найдет союзников. Оказалось — это просто еще одна тюрьма, больше прежней, но с теми же правилами.

Но все же кто-то увидел. Не из этого мира, не из этой тюрьмы.

Два дня назад, когда ей стало дурно в гостиной, когда Лян не дал ей упасть, проверил пульс и увидел следы на запястьях. Раскосые глаза, скользнули по синякам, поднялись к ее лицу.

Он не отвернулся с презрением, не спросил «что вы сделали, чтобы разозлить мужа?» Просто посоветовал мазь от синяков. Мазь помогала — или казалось, что помогала. Но дело было не в ней.

Человек, которого считают дикарем, проявил больше человечности, чем все эти благочестивые дамы в кринолинах и шелках.

Паланкин замедлился, качнулся последний раз и опустился на землю.

Она вдохнула глубоко — насколько позволял корсет — и выдохнула. Шторка отодвинулась, впуская вечерний свет.

Расплатившись с носильщиками, Виктория медленно повернулась к дому.

Двухэтажное здание кремового цвета. Ухоженный палисадник, высокие окна, отражающие вечернее небо. Для прохожих — образцовый дом образцового офицера. Для нее — тюрьма.

Взгляд поднялся к окну второго этажа, за которым был кабинет Ричарда. Он вернется к ужину. Возможно, в хорошем настроении. Возможно, нет.

«Никто не поможет, — подумала Виктория, глядя на дом. — Я совсем одна».

За ее спиной Шанхай жил своей жизнью — голоса прохожих, лай собак, гудок парохода с реки. А она стояла на пороге своей тюрьмы и знала, что выбора нет.

Виктория сделала первый шаг. Второй. Поднялась по ступенькам.

Дверь открылась под ее рукой, впуская внутрь, и закрылась за спиной с тихим, окончательным щелчком.

Глава 9. Сделка

Глава 9. Сделка

Лян шел рядом с паланкином, направляя носильщиков. Налево. Направо. Мимо лапшичной, мимо лавки благовоний. Глубже в лабиринты Нанши, где кончались широкие улицы иностранного квартала и начинался настоящий Шанхай.

Переулки сужались. Дома стояли так близко, что почти соприкасались крышами. Даже днем здесь царил полумрак.

— Стой, — велел Лян.

Носильщики опустили паланкины. Из переднего выбрался Кэрроу. В западной одежде и нелепой шляпе, которую варвары носят, чтобы казаться выше — здесь он выглядел так же неуместно, как павлин в курятнике.

Из второго паланкина, тяжело дыша, вылез Харгрейвз. Вытер платком потное лицо.

— Прошу следовать за мной, — попросил Лян.

Кэрроу небрежно бросил монеты носильщикам, и Лян повел варваров вглубь переулка.

Темнота сгущалась. Что-то зашуршало впереди — крыса или собака. Кэрроу инстинктивно потянулся к боку, где сюртук предательски топорщился над кобурой.

«Боится», — с холодным удовлетворением отметил Лян.

Переулок вывел их к невзрачному зданию без единого фонаря. Серые стены, глухо закрытые окна. Ничего не выдавало, что в этом доме скрывается один из самых дорогих — и самых секретных — борделей Нанши.

Дом мамы Чжу. Место, где встречались те, кто не мог встречаться открыто.

Кэрроу окинул здание брезгливым взглядом.

— Что это за сарай?