Пленница судьбы - Элиан Вайс

Она заставила Темного Короля опуститься на колени. Пусть даже для того, чтобы надеть на нее цепь. Это была ее первая, крошечная, но такая важная победа.

Ария уснула с улыбкой на искусанных губах.

А в другом конце дворца, в пустом каминном зале, Даркейн сидел, откинувшись на спинку резного кресла. В одной руке — початая бутылка старого красного вина, в другой — кубок. Он смотрел на пляшущие языки пламени, но видел не огонь. Он видел ее глаза, когда она говорила о его боли.

Он чувствовал через связь ее улыбку. Теплую. Настоящую. И эта улыбка жгла его сильнее, чем адское пламя, из которого он когда-то вышел.

Впервые за многие столетия кто-то увидел не короля, не чудовище, не бога. Кто-то увидел его. Голого, израненного, прячущегося во тьме.

И это пугало Даркейна до чертиков. Потому что он не знал, что с этим делать. Убить ее — значит убить часть себя. Отпустить — невозможно. Оставалось только одно: разгадывать эту женщину, пока она не разгадала его окончательно. Или пока не разорвала его сердце в клочья.

Глава 5

Три дня Ария готовилась. Не просто ждала, сжавшись в комок, как побитый зверек в углу роскошной клетки. Нет. Она готовилась, как полководец перед последним, самоубийственным, но великим сражением. Три дня она примеряла новую тактику — не покорность, не слезы, не глухое сопротивление, от которого у нее самой уже ныли кости. Она примеряла это новое состояние, как примеряют платья из тяжелого, ядовито-алого шелка: перед высоким, в полный рост, зеркалом в золоченой раме, критически, безжалостно, до рези в глазах от собственного отражения.

Покорность? Работала отвратительно. Стоило ей опустить голову и разжать пальцы, как он все равно брал свое — с той спокойной, всепоглощающей уверенностью океана, накатывающего на песок. Сопротивление? Он ломал его с особенным, ледяным наслаждением, превращая каждую ее попытку вырваться в акт чудовищной, извращенной близости. Слезы? О, слезы были худшим из оружия. Он не верил им. Точнее, он верил, но в его алых глазах читалось не сочувствие, а голод. Он хотел видеть их снова и снова, ловить языком соленые капли на ее скулах, превращая ее боль в свою трапезу.

Оставалось одно — единственный путь к свободе через огонь.

Стать настолько невыносимой, настолько ядовитой и колючей, чтобы сама идея держать ее рядом вызывала у него изжогу. Чтобы он сам, своими руками, вышвырнул ее за ворота этого проклятого черного дворца, посчитав слишком дорогой обузой, слишком громкой игрушкой.

Ария улыбнулась своему отражению в темном, почти зеркальном стекле окна, за которым сгущались вечные сумерки. Улыбка вышла хищной — с прищуром, с нервно вздернутой верхней губой, обнажающей край зубов. Такой же, как у него. Она не знала, когда это началось. Может быть, магия, что связывала их лодыжки невидимой, но осязаемой цепью, передавала не только всплески эмоций, не только волны жара, но и привычки, мимику, эту опасную грацию хищника перед прыжком. Она переняла его кривую усмешку, как заразу.

— Сегодня, — сказала она своему отражению, и голос ее прозвучал глухо, но твердо, как удар клинка о камень. — Сегодня я доведу его до бешенства. Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил, что может запереть в своем замке живой огонь и не обжечься.

Мира, служанка с глазами испуганной лани, помогала ей одеваться. Ее тонкие, прохладные пальцы дрожали, затягивая тугую шнуровку на спине. Ария заметила в отражении, как девушка то и дело вскидывает на нее взгляд, полный суеверного ужаса и искренней тревоги. Она чувствовала, что воздух в комнате наэлектризован, что ее госпожа сегодня не просто капризничает, а идет на эшафот с высоко поднятой головой.

— Госпожа, — голос Миры сорвался на шепот, когда она завязала последний узел, слишком тугой, будто пыталась удержать Арию от беды хотя бы шнуровкой. — Вы сегодня… другая. В вас словно бес вселился.

— Хорошая другая или плохая? — Ария медленно повернулась, рассматривая себя в зеркале с холодным интересом оценщика.

Платье было не просто вызывающим — оно было объявлением войны. Тёмно-красный, почти черный в тенях, шелк струился по телу, как венозная кровь. Декольте было таким глубоким, что граничило с неприличием даже для куртизанки, не то что для девушки, которую привезли во дворец с единственной, скотской целью — рожать наследника. Ткань облегала каждый изгиб, каждое движение бедер отзывалось волной переливов. Спина была обнажена до самых ямочек над ягодицами — дерзкая, беззащитная, манящая полоса кожи, которую хотелось то ли поцеловать, то ли расцарапать.

Ария выбрала этот наряд специально, отбросив в сторону десятки скромных, «правильных» платьев.

— Вы красивая, госпожа, — Мира опустила глаза в пол, не в силах выдержать этот обжигающий блеск. — Очень красивая. Так красиво, что страшно. Но… его величество может рассердиться. Очень сильно рассердиться.

— Надеюсь, — Ария резким движением распустила волосы, и тяжелая темная волна упала на плечи и голую спину, щекоча кожу и добавляя образу дикой, необузданной женственности. — Мира, милая, именно на это я и рассчитываю. Я хочу, чтобы он лопнул от злости, как перезрелый плод.

Тронный зал встретил ее гулом голосов и запахом сотен свечей, смешанным с ароматом дорогого ладана и металлическим привкусом страха. Сегодня был особый день — Даркейн принимал послов из соседнего королевства, людей надменных и богатых, привыкших к тому, что перед ними заискивают. Зал был полон до отказа: придворные в шелках и бархате стояли вдоль стен, словно раскрашенные статуи, стражники в черненой броне замерли с каменными лицами, а иностранные гости с любопытством вертели головами, оценивая роскошь мрачного двора.

Ария вошла, и гул стих. Сначала на мгновение, потом волна шепота прокатилась от дверей к трону, словно рябь по воде.

Она шла медленно. Не шла — плыла. Покачивание ее бедер было преувеличенным, почти карикатурным, если бы не та естественная грация, с которой она это делала. Каждый шаг был рассчитан, каждое движение отзывалось волной в тяжелом шелке. Она чувствовала взгляды — мужские, жадные, скользящие по открытой спине, как липкие пальцы; женские, завистливые и осуждающие, прожигающие дыры в ее платье; нейтральные, оценивающие, подсчитывающие, сколько карат потянул бы этот вызов.

Ей было плевать. Все ее существо было настроено на одну-единственную цель, на одну фигуру в центре этого муравейника.

Даркейн сидел на троне из черного, будто застывшего в агонии дерева. Он был воплощением тьмы, что пожирает свет. Величественный, опасный, с алыми глазами, которые в полумраке зала горели, как два уголька из