С новым боссом по соседству - Амира Рэйн

удержав равновесие, но даже не остановилась, чтобы перевести дух. Боль тут же утонула в более сильном, всепоглощающем чувстве страха за него. «Только бы с ним все было в порядке», — стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я влетела в квартиру, сбросила пакеты в прихожей с таким грохотом, что сама вздрогнула, и, не снимая даже обуви, рванула в спальню.

— Тимур Альбертович?

Кресло было пустым, диван тоже. В комнате никого.

Паника, холодная и липкая, сдавила горло.

Ушел. Нашел в себе силы и ушел к себе. Идиот! — пронеслось в голове.

Я уже развернулась, чтобы бежать к нему в квартиру, как вдруг из ванной донесся приглушенный, но отчетливый звук падающего пластика. Что-то маленькое, бутылочка или тюбик, покатилось по кафелю.

Не сомневаясь ни секунды, я бросилась туда и распахнула дверь.

И застыла на пороге.

Он стоял, опираясь одной рукой о раковину, второй касался своих ребер.

На нем были только брюки и распахнутая рубашка. На левом боку, чуть ниже ребер, зияла страшная, окровавленная повязка, из-под которой по краям проступали синюшные и багровые разливы гематом.

Мой взгляд непроизвольно прошелся по его груди… По ключицам, по напряженным мышцам пресса. Он резко вскинул на меня взгляд, и в его глазах, темных и глубоких, мелькнуло что-то среднее между болью, досадой и… смущением.

Воздух в маленькой ванной стал вдруг густым и обжигающим.

Глава 16

Тимур

Когда Катя ушла, я остался сидеть в ее кресле, все тело ныло размеренной, тупой болью, но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, что скребло изнутри. Она отвернулась. Снова. В кухне тогда и в коридоре, когда наши губы были в сантиметре друг от друга. В ее глазах был испуг, да. Но было и что-то еще. Что-то вроде… отвращения.

Мне стало противно от самого себя. Неужели я настолько омерзителен, что она даже смотреть на меня не может?

Но думать об этом не хотелось и я гнал мысли, вот только они странным образом развернулись в другую сторону.

А кто ей тогда не омерзителен? Коновалов?

Мысль пришла внезапно, грязная и отравленная подозрением…

Она так вовремя оказалась рядом. Так рьяно пришла на помощь. Может, это не забота? А контроль? Коновалов мог подослать кого угодно. А она… она просто отличный вариант. Идеальный шпион.

Я оглядел комнату.

Аккуратную, почти стерильную. Здесь можно спрятать что угодно. Покопаться в ее вещах, в бумагах на столе? Узнать, с кем она общается?

Но я с силой тряхнул головой, заставив боль в висках вспыхнуть с новой силой.

Нет. Черт побери, нет. Если я начну подозревать ее, то мне уже некому будет верить вообще. Никому. И эти чувства, это дикое желание быть рядом с ней… они должны хоть что-то значить. Я должен попытаться доверять. Хотя бы попытаться.

Усталость, смешанная с действием обезболивающего, накатила волной. Голова отяжелела, мысли стали вязкими. Я откинулся на спинку кресла и, сам не заметив как, провалился в тяжелый, беспокойный сон.

Резкий спазм в боку выдернул меня из забытья. Я открыл глаза. В квартире было тихо. Слишком тихо. Я с трудом повернул голову, чтобы взглянуть на часы на ее полке.

Прошел уже час, а Кати все еще не было.

Я поднялся с кресла — медленно, как старик, — и побрел в ванную. Нужно было посмотреть, что со мной сделали.

Из зеркала на меня смотрело чужое лицо. Бледное, осунувшееся. Под левым глазом расцвел сине-багровый синяк, а на скуле красовалась ссадина. Я хмыкнул — зрелище было так себе.

Не без труда расстегнул пуговицы на рубашке и распахнул полы. Повязка на боку была немного окровавленной и больше всего болело именно под ней— тупой, глубокой, нудной болью.

Я попытался развернуться, чтобы лучше рассмотреть и неловко задел полку. Пластиковый флакон с каким-то кремом или лосьоном с грохотом покатился по кафелю.

В тот же миг дверь в ванную распахнулась. На пороге стояла запыхавшаяся Катерина.

В первый момент воздух вдруг сгустился от понимания, что мы снова рядом. Неловкость тут же опалила сознание. Но…

Ее глаза были полны от ужаса, а по щекам катились слезы. Она смотрела на меня так, словно видела призрака.

— Что случилось? — выдохнул я, не в силах отвести взгляд от ее лица.

Она сглотнула, пытаясь говорить сквозь предательскую дрожь в голосе.

— Я… я подумала… Вас нет в комнате, на кухне… Я уже решила, что вам стало плохо и вы где-то тут… без сознания…

Ее голос оборвался. Она просто стояла и смотрела на меня, и взгляд был такой искренний, невыносимый страх за меня, что все мои подозрения, вся горечь и недоумение, от ее манеры держать дистанцию, мгновенно испарились.

Ее слова, эти слезы, этот вспыхнувший ужас в глазах — они сработали лучше любого обезболивающего. Что-то тяжелое и колючее внутри разжалось, отпустило. Она волновалась. Искренне, до слез. Значит, не противен я ей. Значит, не равнодушна.

Я почувствовал, как по телу разливается странное, согревающее облегчение.

Она опустила взгляд и он тут же был прикован к краю повязки, выглядывающему из-под моей расстегнутой рубашки. Я инстинктивно потянул полы на себя, пытаясь скрыть этот малопривлекательный вид. Но Катя уже сделала шаг вперед.

— Покажите, — тихо, но очень решительно сказала она.

Я заколебался. Не хотелось показывать, не хотелось пугать ее еще больше. Но, взглянув в ее глаза, я понял, что спорить бесполезно. Она не успокоится, пока не убедится собственными глазами, что все не так страшно, или, наоборот, насколько все серьезно. В этом было что-то материнское — это упрямое, бесстрашное желание увидеть рану, чтобы оценить ее и начать лечить.

Я сдался. Медленно, неохотно, снова развел полы рубашки, открывая взору на всю картину. Я стоял, глядя куда-то поверх ее головы, чувствуя себя уязвимым и беззащитным, как мальчишка. Но в этой уязвимости не было стыда. Было странное доверие.

Ее движение было осторожным, почти невесомым. Кончики ее пальцев коснулись кожи чуть выше синяка. Это было похоже на прикосновение бабочки, но для меня оно было как удар тока. Теплый, живой, сконцентрированный разряд, который пронзил всю мою больную, измученную плоть и ударил прямо в мозг.

Я не думал. Вообще. Мыслей не было. Был только этот взрывной импульс, который снес все преграды — боль, слабость, сомнения, служебную субординацию.

Моя рука сама накрыла ее запястье, которое она не успела отдернуть. Я не сжал сильно — я просто зафиксировал ее, заставив почувствовать мою хватку. И в следующее мгновение я притянул