Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! - Елена Коломеец

В его словах столько уверенности, что она передается и мне. Совсем рядом, выше по дороге, ветер колышет кроны моего сада, они машут ветвями над оградой, словно приветствуют нас. Вихрь останавливается у ворот нектарника, фыркая от усталости. Я соскальзываю с его спины, и ноги подкашиваются, то ли от долгой дороги, то ли от нахлынувших эмоций.

Видимо, мы ехали слишком уж медленно, телега уже успела оставить ящик с бутылками у ворот. Нико поднимает его и стекло звенит укоризненно, будто упрекает меня за сегодняшний провал. Мы идем к дому по тропинке, утопающей в сумерках. Воздух густой и сладкий. Цветы жимолости раскрылись на ночь, смешивая свой аромат с терпкой свежестью хвои. Где-то в кустах стрекочут цикады, а над головой такие звезды, каких я никогда не видела в нашем мире. Они кажутся такими близкими и огромными, будто кто-то рассыпал горсть алмазов по черному бархату неба. У меня даже голова кружится.

В кухне пахнет сухими травами и древесной золой. Нико ставит ящик на стол, и бутылки печально позвякивают.

— Не смотри на них так, — Нико берет мои руки в свои, и тепло разливается по моим холодным пальцам. — Это всего лишь один день. Завтра будет новый.

Поднимаю глаза и замираю. В свете масляной лампы его лицо кажется высеченным из камня: резкие скулы, тень от длинных ресниц, губы... Боже, почему я никогда не замечала, какие у него губы?

— Я... — голос предательски дрожит.

Нико не дает договорить. Он притягивает меня ближе, и мир сужается до одной точки. Тепла его тела, запаха винограда и кожи, биения сердца, которое, кажется, сейчас вырвется из груди. Наши губы встречаются, и я забываю, как дышать. Его поцелуй осторожный, вопросительный, будто боится напугать. Но когда я отвечаю, прижимаясь ближе, в нем просыпается что-то дикое, необузданное. Его руки скользят по моей спине, я запутываюсь пальцами в его волосах. Где-то за спиной с грохотом падает пустая бутылка, но нам уже все равно.

Мы разрываем объятия, только когда Вихрь нетерпеливо бьет копытом у ворот. Нико опять обнимает меня, прикасаясь лбом к моему. Его дыхание горячее, как полуденный ветер. Я остаюсь на пороге, провожая его взглядом, пока тень не растворяется в ночи. Пальцы сами тянутся к губам, они до сих пор горят, будто обожженные солнцем.

А где-то в тишине и темноте вокруг меня просыпаются под землей спящие корни, расправляются новые побеги на ветвях и открываются навстречу ночной прохладе цветы. Сад словно глубоко и мерно дышит, наполняясь силой.

Недостающий ингредиент

Возвращаюсь на кухню, автоматически переставляю бутылки, убираю со стола какие-то мелочи: кружки, разделочную доску, завалявшуюся корочку лимона. Прихожу в себя, только когда понимаю, что пытаюсь зажечь очаг, посадив туда водную саламандру. Кажется, мне нужно успокоиться и прийти в себя. Наливаю чашку чая и опускаюсь у очага. Сегодняшний провал кажется таким далеким, будто его и не было. В голове крутится только одно — его губы, его руки, его слова. Мне нравится Нико. Очень нравится. Но меня пугает неопределенность, он уехал, ничего не сказав. Может, ему не понравилось? Может, у него дома жена, дети и кот? Как я должна это все понимать? Мы встречаемся или нет? Ну почему нельзя было сказать хоть слово?

Внезапный всплеск вырывает меня из нервных терзаний. Водяной малыш, гоняясь за огненным, с разбегу плюхается прямо в мою чашку, которая так и стоит на каменном бортике очага нетронутая.

— Нет!

Он же обжегся! Хватаю чашку, переворачиваю… В первое мгновение даже не осознаю, что чай, льющийся мне на руку, обжигает не жаром, а холодом. Последней на ладонь падает небольшая льдинка, а на нее плюхается довольный саламандренок. Длинным розовым языком он сочно облизывает ледышку и довольно улыбается. Я осторожно касаюсь льдинки пальцем. Настоящая.

— Так ты можешь охлаждать воду? — спрашиваю я, и малыш весело взмахивает хвостом. С кончика слетает капелька и превращается в тоненькую слоистую льдинку, переливающуюся в свете очага. — Теперь тебя будут звать Льдинка, — шепчу, аккуратно погладив саламандрика по спине. Они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, но я уже присмотрелась. У Льдинки, например, на спине пятнышки сливаются, образуя что-то вроде елочки, так что я его легко запомню. Хотя, наверное, так и другие водные могут? Или нет? М-да, хороша ведьма, ничего не знает!

Я закидываю голову и смеюсь до слез, до боли в животе, до того момента, когда огненные саламандры начинают подпрыгивать в такт, устраивая миниатюрный фейерверк. Все скопившееся за день напряжение уходит с этим смехом.  Водяной малыш радостно ныряет в кувшин, и вода моментально покрывается инеем. Я беру бутылку лимонада, наливаю его в стакан и осторожно опускаю внутрь несколько льдинок.

— Мы им всем еще покажем! —  торжественно объявляю я, салютуя стаканом.

Скоро будет новый базарный день, и на этот раз мы будем готовы. Надежда, совсем было покинувшая меня, опять возвращается. Но, когда я, наконец, ложусь спать, я думаю не о сегодняшнем провале, и не о грядущем (я верю!) триумфе, а проваливаюсь в сладостные воспоминания о Нико и нашем поцелуе. Его глаза, губы, руки… Прерывисто вздохнув, обнимаю подушку и засыпаю. Снится мне жар в груди, будто пылающее над горами солнце горит прямо у меня в сердце и под его лучами просыпается старый сад, раскрываются на засохших ветвях нежные, розовые цветы.

Я просыпаюсь с ощущением тепла и счастья. Утренний свет, проникая сквозь щели ставней, рисует золотые полосы на деревянном полу. Вчерашний провал кажется далеким сном, а воспоминание о поцелуе заставляет сердце бешено колотиться. Подумаешь, ничего не сказал! Может, он еще больше меня волновался, а я себе понапридумывала страшного.

— Льдинка, просыпайся! — кричу я, забегая на кухню.

Оглядевшись, осторожно поддевая пальцем свернувшегося в кувшине водяного малыша. Он недовольно шипит, выпуская струйку пузырьков.

— А потому что ночью надо спать, а не прыгать тут с братьями и сестрами до рассвета, — с притворной назидательностью говорю я ему.

Кухня пахнет пряными травами и свежей древесной золой. Я ставлю перед собой глиняный кувшин, тщательно осматриваю и, убедившись, что ни трещин, ни сколов нет, аккуратно и кропотливо чищу песком, вымываю малейшую, даже невидимую грязь. За этим занятием меня застает Кото.

— Ты очень кстати, — просияв, говорю я и выдаю ему кувшин. —