Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

— Мам…

— Я всё сказала, — короткие гудки ударили в ухо.

Я сидел на кровати с телефоном в руке, слушая, как гудки сменяются тишиной. Мать знала. Она всегда знала. Она видела Эмму такой, какой я никогда не видел. «Женщина, которая любила тебя». Я повторил эти слова про себя, и они прозвучали как приговор, зачитанный в пустом зале суда.

За окном начался дождь. Мелкий, нудный, октябрьский. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. Я смотрел на них и чувствовал, как вместе с ними стекает что-то во мне — какая-то последняя перегородка, которая держала всё внутри. Она треснула, и наружу хлынуло то, что я прятал так долго, что сам забыл, как это называется. Боль? Нет. Пустота. Густая, липкая, как патока, заполнившая каждую клетку.

Я налил ещё виски. И ещё. Пил, пока не перестал чувствовать вкус — только тепло, разливающееся по горлу, и горечь, которая не уходила. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая ботинок. Уставился в потолок — тот самый белый потолок с итальянской штукатуркой, которую она выбирала три дня. Она приносила образцы, раскладывала на полу, включала разное освещение: «Смотри, Глеб, при дневном свете этот оттенок теплее, а при вечернем — холоднее». Я отмахивался: «Делай, как знаешь». Она сделала. И теперь этот потолок давил на меня, как крышка гроба.

«Я преступница ради него…» — её голос всплыл из темноты, чёткий, как запись. Или это был мой голос? Я уже не разбирал, чьи слова звучат в голове. Я сжал подушку, прижал к лицу и закричал. Глухо, в ткань, чтобы никто не услышал — хотя в доме никого не было. Кричал, пока не кончился воздух, пока горло не сдавило спазмом.

Я закрыл глаза и провалился в темноту. Ни кофе. Ни ключей. Ни завтрашнего дня. Только пустота — и тихий звон серебряного якоря, ударившегося о столешницу. Он звучал снова и снова, как напоминание о том, что я потерял. И о том, что даже не попытался удержать.

Глава 7

Глеб

Совет директоров собрался в четверг. Я ненавидел четверги — в этот день недели воздух в конференц-зале был спёртым, как в бункере, и пах перегретым кофе и старой обивкой кресел, впитавшей одеколон десятков переговорщиков. Мы сидели за длинным столом красного дерева: я во главе, по бокам — шесть человек в дорогих костюмах и с одинаково напряжёнными лицами. За моей спиной — окно в серое питерское небо, низкое и тяжёлое, как крышка люка. Я смотрел на него краем глаза и думал, что вот уже три дня не могу найти папку по налоговой за второй квартал. Лена перерыла весь сервер, вызвала айтишников — папка исчезла. Как и ещё десяток файлов, которые Эмма всегда держала в голове. Она не оставила мне инструкций. Она оставила мне пустоту.

Докладывал финансовый директор — сухой, лысеющий мужик с фамилией, которую я вечно забывал. Он щёлкал слайдами и бубнил цифры: рентабельность, консолидированный отчёт. Я слушал вполуха, листал телефон под столом, и в груди медленно нарастала знакомая тяжесть — та самая, что появлялась всякий раз, когда я понимал: что-то идёт не так, но ещё не мог сформулировать, что именно. Это было седьмое чувство: не интуиция, а опыт человека, который двадцать лет строил бизнес на хрупком равновесии между контролем и хаосом. Сейчас равновесие рушилось. Я чувствовал это каждой клеткой.

— И последнее, — финансовый директор прокашлялся, и по его тону я понял: сейчас будет дерьмо. Он не смотрел мне в глаза — смотрел в бумагу, как студент, который знает, что не сдал экзамен. — Ключевой клиент, «Промлогистика», расторг контракт.

В зале стало тихо. Я поднял голову.

— Что значит — расторг?

— Они ушли к конкуренту. Официальное уведомление пришло вчера. Договор на поставку оборудования переподписан с корпорацией «Воронов».

Воронов. Я почувствовал, как желваки свело. Арсений Воронов — светловолосый, улыбчивый, с лицом хорошего парня из хорошей семьи. Мы начинали вместе в конце девяностых, два голодных и злых провинциала, которые делили один склад на двоих и воровали друг у друга клиентов, пока остальные играли в честный бизнес. Я построил империю — он построил свою, чуть меньше, но стабильнее. Мы разошлись плохо: я увёл у него контракт на поставку стройматериалов, который мог бы сделать его миллиардером. Он поклялся, что я об этом пожалею. Я не пожалел — я просто забыл. Я вообще был хорош в забывании. Особенно того, что могло причинить боль.

— Подробности, — сказал я. Голос прозвучал ровно, без интонаций. Я научился этому за годы переговоров: чем сильнее внутри штормит, тем спокойнее должен быть голос. Иначе они почувствуют слабину и раздерут на части.

Финансовый директор замялся. Он переложил бумаги на столе, будто искал в них спасения.

— Они выставили встречное предложение «Промлогистике» — демпинг по ценам плюс персональный менеджмент. От нашего клиента ушла целая команда. По нашим данным, переговоры вела… Эмма Александровна.

В зале повисла такая тишина, что я слышал, как у кого-то пискнули часы. Я смотрел на финансиста и чувствовал, как внутри медленно, как старая пружина, закипает ярость. Не та, что я привык выплёскивать на подчинённых, — быстрая, горячая, обжигающая, — а другая: холодная, тяжёлая, как ртутный столб, ползущий вверх. Она поднималась из живота, сжимала диафрагму, подбиралась к горлу. Я не мог её выпустить — не здесь, не перед ними. Я сжал подлокотники кресла так, что кожаные вставки жалобно скрипнули.

— Собрание окончено, — сказал я.

— Но Глеб Владимирович, у нас ещё вопрос по бюджету следующего квартала, и если мы не утвердим…

— Я сказал — окончено.

Они вышли быстро, без лишних слов. Финансовый директор чуть не споткнулся о порог, собирая бумаги. Я остался один в пустом зале, глядя в стол, на котором отражались серые квадраты окон. Мои пальцы всё ещё сжимали подлокотники. Я разжал их с усилием — на ладонях остались белые следы.

Эмма Александровна. Я произнёс это имя про себя, и оно прозвучало как пощёчина. Её полное имя, которое я почти никогда не использовал — для меня она была просто Эмма. Всегда под рукой. Всегда на месте. Всегда — пока однажды не перестала.

Я сидел и смотрел в одну точку на столе, где когда-то стояла её чашка с чаем. Она любила зелёный чай