Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём - Марьяша Ришелье

— Вы... вы ревнуете? — прошептала она сквозь кашель.

— Я не ревную. Я охраняю. Это разные вещи.

— Конечно-конечно.

Экипаж остановился. Улица Вязов, тринадцать. Я выглянул в окно. Дом был старым, но уютным — увитый плющом фасад, горящие окна, герань на подоконниках. Почти идиллия. Если бы не одно «но».

Под фонарём у палисадника стоял мужчина.

Он был тощим, как скелет, завёрнутый в драный бархатный плащ. На голове у него красовался берет с пером, а в руках он держал лютню. Его глаза горели безумным творческим огнём. Он смотрел на окна второго этажа — те самые, где, видимо, жила Эмили, — и уже открывал рот, явно собираясь запеть.

— Это он? — спросил я.

— Да, — вздохнула Эмили. — Альфред.

Я открыл дверцу экипажа и вышел. Медленно. Так, как выходят на плац перед строем провинившихся новобранцев. Мои сапоги впечатались в мокрую мостовую с многообещающим хрустом.

Альфред заметил меня не сразу. Он взял первый аккорд и запел:

— «О, кружевное диво, что на ветру трепещет, поведай мне секрет...»

— Альфред, — произнёс я голосом, который обычно приберегал для допросов военнопленных. — Полагаю?

Он осёкся. Медленно обернулся. Его адамово яблоко дёрнулось. Берет съехал набок.

— С кем имею честь? — пролепетал он.

— Я Рейгер. Сваха. И временный опекун девушки, чьё бельё ты сейчас собираешься воспевать.

— О! — он просиял. — Вы ценитель поэзии?

— Я ценитель порядка, — я сделал шаг вперёд, и Альфред сделал шаг назад. — И я очень не люблю, когда кто-то трогает то, что принадлежит моим... моим сотрудницам.

— Но я не трогаю! — запротестовал он. — Я только краду! То есть, одалживаю! На время! Для вдохновения! Я всегда возвращаю!

— Знаю. Стираным и выглаженным. И с сонетом.

— Вы читали?! — он просиял.

— Нет. И не хочу. Слушай меня внимательно, поэт.

Я навис над ним. Он был на голову ниже меня и раза в три худее. Его лютня дрожала в руках.

— Если ты ещё раз украдёшь бельё с верёвки Эмили — я тебя зарифмую. С «переломом». И с «гипсом». Понял?

— Но как же... муза... — пролепетал он.

— Найди другую музу. Вон, у соседки справа сохнет что-то пурпурное с рюшами. Переключись на неё.

— Вы не понимаете! — взвыл Альфред. — У Эмили особенное бельё! Оно... оно невинное! Как она сама! Это бельё девушки, которая ещё не знает любви! Оно поёт!

— Оно скоро заплачет, — пообещал я. — Как и ты. Если не исчезнешь отсюда в течение трёх секунд.

— Но...

— Раз.

Альфред побледнел.

— Два.

Он прижал лютню к груди.

— Три.

Поэт исчез с такой скоростью, словно его сдуло ветром. Только берет с пером остался лежать в луже.

Я поднял берет, брезгливо отряхнул и повесил на забор. Потом вернулся к экипажу. Эмили сидела, приоткрыв дверцу, и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались ужас, восторг и что-то ещё.

— Вы... вы ему угрожали? — прошептала она.

— Я ему объяснил, — поправил я. — Вежливо. Почти.

— Вы сказали, что зарифмуете его с переломом.

— Это поэтическая метафора.

— И с гипсом.

— Техническая деталь. Идём. Тебе нужно в постель.

Я помог ей выйти из экипажа и, придерживая за талию, повёл к двери. Она не сопротивлялась, только тихо смеялась, и её хриплый, простуженный смех разносился по тихой улице.

— Вы знаете, — сказала она, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, — за меня никогда никто не заступался.

— Теперь заступаюсь я.

— Но почему?

Я остановился перед её дверью. Она достала ключ — маленький, блестящий, с брелоком в виде белки. Я посмотрел на неё — на её красный нос, на растрепавшиеся косички, на уточек, которые маршировали по свитеру, как ни в чём не бывало.

— Потому что ты — моя помощница, — сказал я. — Мой боевой товарищ. И... просто потому.

— Просто потому? — она подняла бровь.

— Просто потому, — повторил я. — Открывай дверь. Я поставлю чайник. И проверю, есть ли у тебя нормальное одеяло. И заперты ли окна. На случай, если Альфред решит, что муза важнее инстинкта самосохранения.

Эмили улыбнулась и открыла дверь. И я вошёл в её дом впервые.

Там пахло лавандой. Книгами. Свежей выпечкой. И чем-то ещё — чем-то таким, от чего хотелось остаться. Навсегда.

Но я пока не мог. Сначала — чай. Потом — лекарство. Потом — убедиться, что она уснула. А потом... Потом, возможно, я всё-таки поговорю с Альфредом ещё раз. На этот раз — без поэтических метафор.

Глава 15: Гарем, или Клиент всегда прав (даже если он идиот)

Утро в офисе началось на удивление мирно. Я сидел за столом, который каким-то чудом пережил и орчиху, и баронессину анкету, и мои многочисленные нервные хлопки по нему ладонью, и разбирал почту. Эмили, всё ещё бледная после вчерашней простуды, но уже не горячая, раскладывала анкеты по категориям.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, не поднимая глаз от конверта с подозрительно алыми разводами. Кажется, кто-то из клиентов использовал кровь вместо чернил. Или вино. Или... лучше не думать.

— Лучше, — она улыбнулась. — Ваш чай с мёдом творит чудеса. И плед. И то, что вы прогнали Альфреда.

— Он возвращался?

— Нет. Но под дверью я нашла сонет. Называется «Прощание с музой, или Ода суровому рыжему стражу». Хотите почитать?

— Сожги, — коротко ответил я. — И внеси в список: «Альфред Трубадур — пожизненный чёрный список». Без права апелляции.

Эмили хихикнула и что-то записала в блокнот. Я вернулся к почте. Счёт за разбитую посуду в «Золотом блюде (спасибо, полуволк и нимфа). Счёт за починку двери (спасибо, орчиха). Открытка от сестры — «Как дела? Целую, не скучайте!» Я злобно смял открытку и швырнул в урну. Не скучаем. У нас тут веселее, чем на поле боя.

А потом дверь распахнулась.

Нет, не так. Дверь РАСПАХНУЛАСЬ. С той же энергией, с какой орчиха её выносила, только на этот раз обошлось без жертв — петли выдержали. В офис ворвался он.

Высокий. Темноволосый. С лицом, которое, кажется, никогда не знало сомнений, и глазами, горящими тем особенным огнём, который я научился распознавать за