Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём - Марьяша Ришелье

зала сирена наклонилась к тритону и что-то прошептала ему на ухо. Он замер. Потом кивнул. Потом улыбнулся — широко, счастливо, демонстрируя все свои зубы (которых было, кстати, немало).

— Она спросила, умеет ли он нырять, — перевела Эмили. — Я умею читать по губам.

— И что он ответил?

— Он сказал: «За вами — хоть на дно океана».

— Красиво.

— Опасно. Если она увлечётся и нырнёт — он точно выживет? У него правда жабры?

— В трёх местах, — подтвердил я. — Согласно медицинской справке. Я проверил.

— Вы читали про его жабры?

— Я прочитал всё. Я должен был убедиться, что мама Эльзы не останется вдовой во второй раз. И что её не посадят за каннибализм.

Эмили снова рассмеялась, но смех перешёл в кашель. Я нахмурился.

— Всё. Мы уходим.

— Но они ещё даже не заказали десерт!

— Десерт они закажут без нас. Ты горишь. Я чувствую жар даже через свитер с уточками.

— Это бабушкин свитер, — запротестовала она. — Он...

— Он не работает, — отрезал я. — Вставай.

Я бросил на стол деньги, помог Эмили подняться и, придерживая её за талию, повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Только оглянулась на сирену и тритона, которые уже ворковали, едва не касаясь друг друга носами.

— Они счастливы, — прошептала Эмили.

— Да. Ещё одна пара. Ещё один успех.

— Мы молодцы.

— Мы молодцы. А теперь — домой. Ты болеешь. Я буду тебя лечить.

— Как в прошлый раз? Чаем и мёдом?

— И пледами. И теплом. И молчанием. Тебе нужно выспаться.

Она слабо улыбнулась и снова прижалась к моему плечу. Мы вышли в холодный вечер, и я накинул свой плащ на её плечи поверх нелепого розового свитера с уточками.

— Господин Рейгер, — пробормотала она, когда мы шли к экипажу, — а можно вопрос?

— Задавай.

— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы... ну... заказать анкету и для себя? Ну, то есть, невесту? В нашем агентстве?

Я помолчал.

— Нет.

— Почему?

Я посмотрел на неё — на её красный нос, на слезящиеся глаза, на дурацких уточек, марширующих по свитеру, — и ответил честно:

— Потому что я уже нашёл ту, с кем хочу быть. Просто она пока об этом не знает.

Эмили споткнулась. И её рука, державшаяся за мой локоть, сжалась чуть крепче.

Глава 14: Улица Вязов, 13, или Поэт-трусоплёт

Экипаж катился по мокрой мостовой, разбрызгивая лужи, в которых отражались редкие фонари. Дождь наконец прекратился, но город всё ещё был пропитан сыростью, словно губка, забытая в раковине. Я сидел, придерживая Эмили за плечи, и чувствовал, как её бьёт озноб — мелкой, противной дрожью, от которой не спасал даже бабушкин свитер с уточками.

— Куда тебя везти? — спросил я, поправляя плащ на её плечах. Мой плащ был ей велик — она тонула в нём, как в одеяле, и выглядела до невозможности трогательно.

— Улица Вязов, тринадцать, — пробормотала она, не поднимая головы. — Это в Старом квартале. Там ещё булочная на углу, где всегда пахнет корицей. Но сейчас она закрыта, потому что булочник ушёл в запой, и...

— Я найду, — перебил я. — Не напрягай голос.

Эмили замолчала. Потом вдруг подняла голову и посмотрела на меня своими огромными, сейчас затуманенными температурой глазами:

— Вы что, со мной поедете?

— Да.

— Но это же... вам не по пути. Вы живёте в другом конце города.

— Я в курсе, где я живу.

— Тогда зачем?

— Убежусь, что ты ляжешь спать. С чаем. И в тепле.

— Вы не обязаны... — начала она, но я её перебил:

— Я сам решаю, что я обязан, а что нет.

Эмили моргнула. Кажется, она не привыкла, чтобы кто-то принимал решения за неё. Или чтобы кто-то о ней заботился. И то, и другое вызывало у меня желание найти всех, кто не заботился о ней раньше, и популярно объяснить им, что они были неправы. Очень популярно. С демонстрацией боевых приёмов.

— Ты заболела из-за меня, — продолжил я, смягчая тон. — Простояла час под дождём, потому что у меня не хватило ума прийти вовремя. Так что и лечить тебя — мне.

Она долго смотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Потом она слабо улыбнулась и, подползши ближе, опустила голову на моё плечо.

— Хорошо, — прошептала она. — Только не удивляйтесь.

— Чему?

— Там сосед. Он поэт. Пишет поэмы, посвящённые трусам и лифчикам, и под окнами поёт. Он моё бельё ворует.

Я замер.

— Что он делает?

— Ворует моё бельё, — повторила Эмили с какой-то обречённой будничностью. — С верёвки. Пока оно сохнет. А потом возвращает. С пришпиленным стихотворением.

— Каким стихотворением?

— Ну, например... — она прикрыла глаза, вспоминая. — «О, лёгкий шёпот кружевных полей, что скрыли тайну дивную от глаз...»

— Он пишет поэмы о твоём белье?

— Не только о моём. Он вообще специализируется на женском белье. Говорит, это его муза. Его зовут Альфред. Альфред Трубадур. Он считает себя гением. А ещё он поёт серенады под окнами. Тенором.

Я медленно выдохнул. В моей голове начал формироваться план. План включал знакомство этого Альфреда с моим кулаком. Или двумя. Возможно, с сапогом. В зависимости от того, насколько громким окажется его тенор.

— И часто он это делает? — спросил я ледяным тоном.

— Почти каждую ночь. Особенно в полнолуние. В полнолуние он особенно вдохновлён. Тогда он может петь часами. Про лифчики, про чулки, про подвязки... У него богатая фантазия.

— И ты терпишь?

— А что мне делать? — она пожала плечами. — Он безобидный. Ну, крадёт бельё, но всегда возвращает. Стираное и выглаженное. И с сонетом. Некоторые соседки даже специально развешивают бельё покрасивее, чтобы он украл. Говорят, его стихи повышают самооценку.

— Он крадёт твоё бельё, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и совершенно не рациональное, — и ты считаешь это нормальным?

— А что, нет?

— Нет! Это ненормально! Это... это... — я задохнулся. — Это уголовное преступление! Вторжение в частную жизнь! Кража! Изнасилование рифмой!

Эмили прыснула и тут же закашлялась. Я похлопал её по