Боевой офицер в брачном агенстве: за сбежавших мужей ответственность не несём - Марьяша Ришелье

— Не бывает нормальных клиентов, — философски заметил я. — Бывают те, чьё безумие совпадает с безумием партнёра. Это и есть любовь.

— Поэтично, — она покосилась на меня. — Может, вам тоже начать писать стихи? Как Эртиану?

— И кому я буду их читать?

Эмили промолчала. Но её щёки вдруг стали такого же цвета, как чесночный соус. То есть очень, очень розовыми.

Я сделал вид, что не заметил. И мы пошли в офис — разбирать анкеты за прошлую среду.

Но всю дорогу я думал: интересно, какая кровь у неё? Горячая? Сладкая? И как она отреагирует, если я однажды предложу ей свою шею — не для укуса, а просто... чтобы прижалась?

Так, Рейгер. Соберись. Ты на работе. Ты солдат. Ты сваха. Ты профессионал.

Но профессионалы, чёрт возьми, тоже имеют право на личную жизнь.

Кажется.

Глава 11: Дождь, или Я отогрею

Следующий день встретил меня неласково. Небо над городом разверзлось, словно у кого-то там, наверху, случилась истерика, и он решил утопить землю вместе со всеми её обитателями. Дождь хлестал как из ведра — нет, как из сотни вёдер, которые опрокинули разом. Слякоть под ногами чавкала, засасывая сапоги, а ветер норовил вырвать плащ и унести его к демонам в преисподнюю.

Я безнадёжно опаздывал. Сначала не мог найти второй сапог (как и любой уважающий себя холостяк, я хранил обувь в стратегическом беспорядке), потом на лестнице столкнулся с соседкой-гномихой, которая решила именно сегодня рассказать мне о своих ревматических болях, потом перегородили улицу из-за прорванной канализации... В общем, когда я наконец добрался до офиса, я опаздывал на целый час.

— Сестра меня убьёт, — бормотал я, нашаривая ключ в кармане промокшего плаща. — Клиенты меня убьют. Эмили меня...

Я замер.

Из-под навеса у двери офиса раздался чих. Маленький, жалобный, какой-то совершенно несчастный чих. Так чихают не люди. Так чихают маленькие белые котята, которых забыли под дождём. Или... или маленькие помощницы с золотыми косичками.

Я резко обернулся.

Эмили стояла, вжавшись в стену, под жалким подобием навеса, который не спасал от дождя совершенно. Вода стекала по её лицу, по волосам, по платью, которое прилипло к телу, делая её ещё более хрупкой и беззащитной. Золотые косы превратились в мокрые верёвки. Синенькие губки дрожали. Веснушки на носу, казалось, потемнели и выделялись на бледной до синевы коже, как россыпь медных монеток на белом бархате.

Она дрожала. Всем телом. Крупной, неудержимой дрожью, от которой зуб на зуб не попадал.

— В-в-вы опоздали, г-г-господин Р-р-рейгер, — выговорила она, и её голос прерывался, срывался, скакал по октавам. — Н-н-на ч-ч-час.

— Ты почему не внутри?! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Громче. Страшнее. Но это был не гнев. Это был... страх. Я вдруг понял, что вид этой дрожащей, мокрой, несчастной фигурки вызывает во мне какую-то совершенно неконтролируемую ярость. Ярость на дождь, на себя, на слякоть, на соседку-гномиху, на весь мир, который посмел обидеть мою помощницу.

— У м-м-меня ключ-ч-чей нет, — пролепетала она, и её глаза — огромные, синие, с поволокой начинающейся простуды — посмотрели на меня с каким-то щенячьим отчаянием. — В-в-ваша сестра н-н-никогда не опаз-з-здывала.

Сестра. Моя чёртова сестра, которая никогда не опаздывала. Которая всегда была на месте ровно в девять. Которая не подумала выдать ключ своей помощнице, потому что зачем? Сестра же никогда не опаздывает.

А я опоздал. На час.

И Эмили стояла под дождём час.

— Святые небеса, — прохрипел я, бросаясь к двери. Ключ, как назло, застрял в замке, и я чертыхался, дёргая его так, что металл скрежетал на всю улицу. — Стой. Сейчас. Я сейчас.

— Я и т-т-так с-с-стою, — она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая пародия на улыбку, от которой у меня что-то перевернулось внутри.

Замок наконец поддался. Дверь распахнулась, и я, не церемонясь, схватил Эмили за плечи и буквально втолкнул внутрь офиса. Она была лёгкая, как пёрышко. И холодная, как лёд.

— Раздевайся, — скомандовал я, захлопывая дверь.

— Ч-ч-что?!

— Не в том смысле! — рявкнул я, сбрасывая свой плащ и накидывая ей на плечи. — Платье мокрое. Ты простудишься. Снимай. Я отвернусь. Где у сестры запасная одежда?

— В ш-ш-шкафу, — она чихнула снова, и этот чих был до того жалобным, что я стиснул зубы.

Я метнулся к шкафу, распахнул дверцы. Там висели какие-то платья, шали, шарфы. Я схватил первое попавшееся — тёплое, шерстяное, закрытое — и швырнул в сторону Эмили, не оборачиваясь.

— Переодевайся. Быстро. Это приказ.

— В-в-вы к-к-командуете, — пробормотала она за моей спиной, и я услышал шорох мокрой ткани.

— Я солдат. Я умею только командовать. Особенно когда вижу, что мои люди гибнут от переохлаждения по моей вине.

— В-в-ваши люди? — в её голосе, несмотря на дрожь, проскользнула какая-то странная нотка.

— Ты — мой боевой товарищ. Ты — мой помощник. Ты — мой... — я осёкся. — Просто переодевайся.

Сзади послышался шорох, потом тихий стон — видимо, мокрая ткань не хотела слезать, — потом снова чих. Я стоял, глядя в стену, и чувствовал, как мои кулаки сжимаются. Я опоздал на час. Она простояла под дождём час. По моей вине.

— Всё, — раздался наконец её тихий голос. — М-м-можете оборачиваться.

Я обернулся. И замер.

Эмили стояла посреди офиса, закутанная в шерстяное платье моей сестры, которое было ей великовато и от этого делало её ещё более маленькой и беззащитной. Мокрые косы лежали на плечах, как золотые змеи. Губы всё ещё дрожали, но уже меньше. Веснушки горели на побледневших щеках. Она куталась в мой плащ, который я накинул на неё сверху, и смотрела на меня снизу вверх.

— Так лучше? — спросил я хрипло.

— Д-д-да, — она кивнула. — Т-т-только ноги з-з-замёрзли.

Я посмотрел вниз. Её туфельки были насквозь мокрыми. Маленькие, изящные, совершенно непригодные для такой погоды. Чёрт бы побрал моду и всё, что с ней связано.

— Садись, — я указал на стул у камина. Камин, слава богам, был магическим — достаточно сказать заклинание, и он загорался. Я сказал. Он загорелся.

Эмили послушно опустилась на стул, протянула озябшие руки к огню. Её пальцы были красными и дрожали. Я сдёрнул с себя сухую тунику, оставшись в одной рубашке, и, опустившись на колени, начал укутывать