Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Мой отчим брезгливо сказал бы: “Баба, что с нее взять!” А с матери Элис и нечего было взять. Она экономила на всем, в том числе на нормальном ремонте и запасных частях, куда ей было деваться?

— Впечатляет, — одобрительно произносит Кайан, чуть ярче заставляя гореть свои огоньки. — Здесь действительно работали мастера. Если не брать в расчет, что все сломанное.

Мне больно смотреть на это все не только с той точки зрения, что бедная женщина работала до потери пульса, чтобы выживать, но и… Эти все приборы, посуда, инструменты кажутся живыми, родными, как будто у них есть душа, и им сейчас очень плохо. Хочется о них позаботиться.

— Оно не сломанное, шадхар. Оно уставшее, — с болью в голосе говорю я, подходя к ручному прессу для отжима масел. — Смотрите. Здесь сорвана резьба. Мама не могла вызвать мастера — это дорого. Она просто подкладывала сюда щепку, чтобы зафиксировать вал.

Я подковыриваю ее, цепляю ногтем и вытаскиваю, демонстрируя Кайану. Он смотрит на щепку, на пресс, потом на меня — и в его глазах появляется уважение.

Пробегаюсь взглядом по полупустым пыльным полкам, по паутине в углах и затертым ручкам шкафов. Внутри там тоже все не лучше. Банки с выцветшими этикетками, жестяные коробочки с порошками. И даты на них, которые совсем не радуют.

— Вытяжка из раковины золотистого моллюска… Срок годности… — читаю я этикетку и тяжело вздыхаю. — Просрочено. Порошок сушеной гадюки… закончился. Спирт… ну, хоть спирт есть, хотя осадок странный.

Как мама Элис умудрялась делать качественный продукт вот на этом? Из того, что было?

— Удивительно, — голос Кайана звучит задумчиво. Он стоит у стола с реактивами. — Если верить отчетам, ваша мать делала сложные составы. Обезболивающие, заживляющие.

— И что не так? — настораживаюсь я.

В журнале это тоже записано, но что, если отчим и тут что-то мог “подкорректировать”.

— Что здесь нет ни стандартных стабилизаторов, ни катализаторов…

Я хмурюсь. В журнале про это не было ни слова.

— Голь на выдумки хитра, — усмехаюсь я. — Когда от результаты работы зависит жизнь твоя и близких людей, наверное, найдется выход.

— Или это просто талант, — Кайан задумчиво рассматривает пузырь из темно-коричневого стекла с притертой крышкой.

И в его интонации нет сарказма. Только задумчивое удивление. Он так умеет?

Понятия не имею, с чего тут начать: чтобы хоть что-то приличное сделать, надо перебрать все, вымыть, починить. И мне одной рук на это не хватит. Бенджи? Нет, для него у меня есть другое, гораздо более важное задание. Марта? Посмотрим…

Я подхожу к перекошенному прессу и на автомате тянусь к нему.

— Подзовите свой свет сюда, мне не видно, — прошу я, забывая о субординации.

Кайан хмыкает, но решает просто понаблюдать, и делает жест, от чего все его огоньки зависают вокруг нас. Я нахожу на столе отвертку с расщепленной ручкой. Если ослабить контргайку, выровнять вал и затянуть снова…

Я высовываю от старания кончик языка, терплю противный прогорклый запах смазки, но не отступаю, даже когда кажется, что у меня ничего не получится. Шадхар кладет свою ладонь поверх моей и чуть-чуть нажимает. Металл скрипит, сопротивляясь, но потом с щелчком встает на место. Рычаг теперь ходит плавно.

Только вот я не спешу поднять взгляд — настолько неожиданной и смущающей показалась его помощь. И опять этот аромат.

— Вы не перестаете меня удивлять, неара Торн, — констатирует шадхар. — Нетипично для благородной леди. И слишком…

— Подозрительно? — заканчиваю за него я. — Почему это подозрительно для меня, но нормально для моей матери? Она же тут работала.

— Но вы починили то, что она не смогла, даже особенно не задумываясь о причинах проблемы, — возражает Кайан.

Журнал я ему пока не покажу. Сначала сама все изучу. И соотнесу с личным дневником.

В этот момент в углу лаборатории что-то хлопает, металлическая банка с грохотом падает, оттуда рассыпается труха от каких-то старых засушенных растений.

Мы с шадхаром оба вздрагиваем, оборачиваемся, и он тут же занимает боевую стойку.

На одной из верхних полок сидит Бродяга, рассеянно глядя на нас.

— Я умираю!

Глава 10

Мы вместе с шадхаром смотрим на этого наглеца и понимаем: врет. И не краснеет. В смысле даже не думает сделать вид, что ему стыдно.

— Неара Торн, вы все еще всерьез уверены, что это меховое недоразумение действительно вам нужно? — усмехается шадхар, не опуская руку с красным свечением вокруг пальцев.

— Да вот… Уже начинаю сомневаться, — отвечаю я.

— Как можно! — восклицает енот, прикладывая лапки к груди. — Все! Вы ранили меня в самое сердце! Теперь точно умираю. Бессердечные! Пока вы тут заигрываете друг с другом, я вынужден голодать, потому что Марта запретила до обеда!

— Бродяга! — я моментально вспыхиваю праведным гневом. — Может, и правда, воротник?

Кайан хмыкает, и этот звук удивительно похож на сдержанный смех.

— Мне не привыкать к тому, что все считают, что у меня нет сердца, — произносит шадхар. — Полагаю, ваше мохнатое наследие пытается донести, что Марта послала его за нами. Пришло время обеда.

— Слышала? Все-таки не совсем безнадежен! — вопит Бродяга и, не дожидаясь ответа шадхара, сигает с полки прямо на плечо Кайана, оттуда на стол и пулей вылетает в арку.

Кайан замирает, стряхивая с безупречного камзола невидимую пылинку, оставленную лапой енота.

— Так вы не возражаете? — спрашивает шадхар.

— Против чего? — решаю уточнить я.

— Против нового полосатого воротника. Зиму в этом году обещают суровую, — замечает Кайан, но в глазах пляшут бесенята.

Он на мгновение мне кажется значительно моложе, как будто с него слетает маска, которую он привык носить, как будто внутри этого хмурого и вечно недовольного служаки все еще жив хулиганистый парнишка.

— Идемте, Элис, — он возвращается к своему привычному выражению лица. — Не будем расстраивать Марту. И я хотел бы понять, что вы собираетесь делать, и