Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

Глава 9

Путь в лабораторию снова идет через “территорию дракона” — кабинет отца Элис. День за окном постепенно переходит в стадию угасания, поэтому светильник на столе отца сейчас кажется невероятно ярким.

И пахнет в кабинете больше не застарелой пылью и отголосками химикатов, а горьковатой кислинкой от растений и… почти неуловимо ароматом шадхара, который, кажется, теперь въелся в мой мозг. Это небольшое изменение преображает кабинет. Он перестает быть бездушным.

Кайан сидит за столом отца, изучая стопку пожелтевших расписок и брезгливо перебирая их длинными пальцами, словно это грязные салфетки.

— У вас не вышло придумать плана побега через дымоход? — его голос звучит ровно, без явной насмешки, но с легкой вибрацией, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Или вы соскучились по моему обществу, неара Торн?

— Вы слишком хорошего мнения о себе и слишком плохого — обо мне, — парирую я, подходя к столу, но останавливаясь на почтительном расстоянии. — Я оценивала масштабы своего бедствия. Судя по выражению вашего лица, вы тоже. Что там? Очередное подтверждение того, что мой отчим был не финансовым гением, а финансовой катастрофой?

Шадхар поднимает на меня взгляд. В льдисто-голубых глазах пронизывающий сканер: у него уже создано впечатление обо мне, точнее, об Элис, но я каждый раз оставляю на нем трещину. Правильно: быть закостенело уверенным в чем-то мешает шире смотреть на вещи.

— Катастрофа… Интересное описание вы придумали всей ситуации, — он небрежно отбрасывает бумаги одну за одной. — Лошади, карты, снова карты. Знаете, что обычно делают люди, загнанные в угол, Элис?

Он впервые называет меня по имени, и это вызывает смешанные чувства, потому что звучит… более лично и опасно одновременно.

— Продают душу дьяволу? — предполагаю я, скрестив руки на груди. — Или открывают незаконные разломы в поисках халявного эфира?

Черт. В этом мире нет дьявола. Заметит ли шадхар мою оговорку? И вообще… Меня первый раз посещает мысль: а как тут относятся к душам из других миров? Было ли уже хоть когда-то такое?

— Они начинают искать, на кого все переложить, — выводит меня из внезапной задумчивости Кайан.

Но вопрос о том, заметил он “дьявола” в деталях или нет, отходит на задний план. У меня пересыхает во рту, потому что я догадываюсь, что может подразумевать шадхар под этими словами.

— Ваш отчим не был владельцем поместья и лишь косвенно мог им распоряжаться, — произносит шадхар. — Но деньги-то должны быть обеспечены. Поэтому все расписки — с вашим именем в качестве поручителя. Ваш отчим заложил даже урожай будущего года, который еще не посажен.

— Не может быть… Элис… Я ничего не подписывала, — пытаюсь вернуть своему голосу уверенность. — Не совсем же я дура.

— Да вот… Слушаю вас, и кажется, что не совсем. А смотрю на документы, — он протягивает мне один из листов, — и начинаю сомневаться.

Прислушиваюсь к своим ощущениям, словно перебираю папки в картотеке, но ничего подобного не припоминаю. Элис ничего не подписывала. И это хорошо. Плохо, что теперь в этом надо убедить Кайана.

— Это подделка, шадхар, — увереннее говорю я. — Но специалист тут вы, поэтому вам это и доказывать. Если, конечно, вы хотите найти настоящего преступника.

Он чуть наклоняется вперед, вглядываясь в мои глаза, словно замечая, что там, внутри, вовсе не юная аристократка в беде.

— Знаете, что я выучил за свою жизнь? В отчаянии — люди способны на самые отвратительные поступки. На предательства, на преступления…

— Или на каторжный труд, — возражаю я, глядя ему прямо в лицо. — Вы видите долги и ищете мотив для преступления. А я вижу долги и понимаю, почему мать работала до изнеможения, и что свело ее в могилу. Попробуйте, шадхар, возможно, это будет более эффективно.

Никто из нас не отводит взгляд. Воздух между нами словно густеет. Это не допрос, это дуэль. Он давит авторитетом, я — упрямством. И, кажется, мое упрямство его забавляет.

— У вас удивительная способность, — наконец произносит он тихо. — Вы стоите посреди руин своей жизни, на вас висит обвинение в государственной измене, а вы… пытаетесь меня чему-то научить? Это храбрость или глупость?

— Это инстинкт самосохранения. Если я прогнусь под вас, вы меня съедите, а мне не хочется думать, что эта отсрочка мне дана только для того, чтобы вы насладились моей беспомощностью.

Уголок его губ дергается в намеке на улыбку.

— Я учту. Куда вы направлялись с таким боевым настроем?

— В лабораторию. Хочу проверить, что осталось от родительского наследия. Или туда вы мне тоже запретите ходить?

Он качает головой и выходит из-за стола, делая приглашающий жест рукой и не сводя с меня взгляда.

— Я как раз хотел осмотреть это помещение. Но… После вас.

Я прохожу мимо него, острее ощущая смесь металла и окутанной дымом хвои. Даже ловлю себя на мысли, что хочется задержаться и поглубже вдохнуть. Но нет. Точно не сейчас.

— Считаете, что в темную пещеру нужно впускать первой женщину? Или уже передумали, что вам лень писать объяснительные? — язвлю я.

Но перед входом я невольно делаю полшага назад, чувствуя, как к горлу подкатывает иррациональная паника. Темнота в лаборатории густая, почти осязаемая. Шадхар, видимо, замечает мою заминку. С его пальцев срываются огоньки и влетают внутрь, разгоняя мрак. Я с облегчением выдыхаю и переступаю порог.

Свет выхватывает из темноты просторное помещение, я задерживаю дыхание.

9.1

Это настоящая фармацевтическая лаборатория, словно сошедшая со старинных гравюр. Массивные столы с каменными столешницами, ряды полок с банками темного стекла, медные весы, прессы.

Красиво. Пока не приглядишься.

На самом деле все в плачевном состоянии, которое обусловлено вовсе не тем, что кто-то его погромил или намеренно сломал — нет. Просто оборудованием активно и долго пользовались, но не ремонтировали.

Вернее, кое-где подкручивали, что-то подкладывали, где-то смазывали… Как могли продлевали жизнь.

Я провожу рукой по массивному медному смесителю. Видно, что на нем работали, но приводной ремень истерся до ниток и порван, а вместо того,