Герцоги Безумия - Саманта Ру

задумываться об этом. Я задерживаюсь на тонком и бледном шраме у него на боку и вспоминаю ночь, когда он там появился, — прошлое Рождество. Он пришел в мой номер в мотеле, чтобы отсидеться пару часов, с каменным лицом и ранениями — поверхностными.

— Помнишь ту ночь? — Сейчас его челюсть кажется почти такой же каменной, когда он кладет свою руку поверх моей, прижимая мою ладонь к своему боку.

Сглотнув, я киваю, раздвигая бедра для него.

— Ты кого-то убил.

Он толкается в меня, и даже сквозь слои нашей одежды это ощущается как удар током.

— Каждый раз, когда я оставлял тебя в том номере мотеля, я ждал снаружи в машине, — говорит он, наклоняясь, чтобы оставить мягкий, засасывающий поцелуй у меня на шее. — Я дрочил, думая об этом. Мечтал о том, какая ты на вкус. — Его рука скользит под подол моей майки, задирая ее. — Иногда, когда Дэниел был занят, я смотрел на тебя через его монитор. — Он стягивает майку через округлости моей груди; я поднимаю руки, и он снимает ее окончательно. Затем он скользит ниже, чтобы поцеловать кожу, а его язык высовывается навстречу моему отвердевшему соску.

Я выгибаюсь навстречу его губам, признаваясь в том, что, возможно, является моим самым мрачным секретом.

— Иногда я тоже думала о тебе.

Ник замирает, его губа цепляется за мою грудь, когда он встречается со мной взглядом.

— Да? — Я знаю, какой вопрос крутится у него в голове. Почему тогда? Почему я так яростно с ним боролась? Если я хотела его, почему просто не отдалась? Но по тому, как он дышит, глубоко и напряженно, по тому, как кончик его носа скользит по ложбинке между моими грудями, пока он сжимает их ладонями, превращая в холмики, я понимаю, что он уже знает ответ.

Тогда он не былНиком. Он был продолжением Дэниела. Моего отца. Форсайта. Он был еще одним мужчиной с ключами, который запирал меня. Он был сексуальным, великолепным и жестоким, и — возможно, именно это мой самый мрачный секрет:

— Ты был ужаснопугающим.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от темноты в его глазах, потому что это не изменилось.

Я чувствую его сдержанность, когда он сжимает мою грудь, но он все равно действует всепоглощающе, его рот оставляет горячие засасывающие поцелуи повсюду.

— Мне не обязательно быть таким, Ласточка. — Его голубые глаза полыхают, когда он расстегивает мои шорты. — Я знаю, что это наша фишка. Притягивать и отталкивать. Мы оба любим хорошую борьбу — вот почему наше место здесь. — Я приподнимаю бедра еще до того, как он расстегивает молнию, позволяя ему стянуть шорты вместе с трусиками. Его голос рокочет, когда он опускается ниже, обжигая ладонями дорожку вниз по моим бедрам. — Но я могу сделать тебе хорошо. — Он останавливается прямо между моих ног, раздвигая бедра руками, и скользит взглядом вверх по моему телу. — Я мог бы, блядь, поклоняться тебе.

Он прокладывает горячую, агрессивную дорожку языком вверх по моей щелочке.

Я не уверена, что возбуждает больше: скользкое давление его языка или тот факт, что он ни на секунду не отрывает от меня взгляда, его голубые глаза пронзают меня насквозь, пока я тихонько стону, поджимая пальцы на ногах. Его руки раздвигают мои бедра, но это до смешного не нужно. Я сама раздвигаю их широко, зарываясь пальцами в его волосы и подаваясь бедрами навстречу его рту.

Он обхватывает губами мой клитор, и, несмотря на все разговоры о поклонении, выражение его глаз граничит с угрожающим, как будто он ожидает сопротивления тому, что заставляет меня почувствовать всю полноту движений его языка.

Ник вылизывает мою киску так, словно орудует пистолетом: мой клитор — курок, его язык — пуля, а мои глаза — умоляющая жертва.

И его меткость безупречна.

Я изо всех сил стараюсь не извиваться под ним, пока пламя в моем центре разгорается в адское пекло под напором его языка. Даже если бы я захотела отвести взгляд, я бы не смогла. Он удерживает меня, пришпиленную, как насекомое, с раздвинутыми ногами, пока ведет свое наступление.

Но когда я чувствую предательский спазм в животе, предвещающий приближающуюся волну, я выдыхаю:

— Стой, стой, стой. — Он резко отстраняется, его взгляд тяжелый и жесткий, и я спешу объяснить: — Я хочу, чтобы ты был внутри, когда я...

Это пустое, злобное выражение лица мгновенно исчезает, и вот он уже рвет пряжку своего ремня, мышцы искусно перекатываются под татуированной кожей. Его голос звучит хрипло и сбивчиво, когда его пальцы находят меня, влажную и ожидающую.

— Прошло достаточно времени? Тебе... — он делает паузу, бросая взгляд на мою киску, — лучше?

— Да, — заверяю я, стараясь не рассмеяться над неловкостью этих слов. На секунду он кажется таким похожим на своего брата, что у меня сжимается живот.

Но затем Ник спускает джинсы, пряжка с шумом звякает, когда его член высвобождается, и все, о чем я могу думать, глядя, как он стоит — это его тело, такое рельефное и очерченное, словно дикое произведение искусства. В мягком свете гирлянд татуировки, набитые Реми на его теле, выглядят причудливо и зловеще, и меня поражает мысль, что все трое переплетены, как плющ, со своими спутанными корнями и ползучими лозами.

Никто не смог бы полюбить только одного из них.

Эта мысль нисходит на меня, словно просвет в облаках, пока он скидывает джинсы. Без слов я становлюсь на колени, глядя, как он замирает, и напряжение в его мышцах очевидно, когда я приподнимаюсь, чтобы оставить поцелуй в самом центре его груди.

Может быть, дело не в том, что я так сильно боялась Ника раньше. Может быть, даже не в том, что я не знала, как принимать любовь, хотя и то, и другое — абсолютная правда. Может быть, я не могла принять Ника, потому что видела лишь увядшие листья, настолько оторванные от других частей его самого, что какая-то часть меня понимала: он не был целым.

Прямо как я.

Я целую его живот, рельеф его твердого пресса, а затем опускаюсь к этой напряженной V-образной линии возле его бедер. Но когда мои губы следуют за тонкой светлой дорожкой волос, стрелой спускающейся к его члену, его руки ложатся мне на голову, останавливая меня.

— Лавиния. — Когда я поднимаю глаза, взгляд Ника затуманенный и дикий, во многом похожий на взгляд Реми ранее. Он нежно поглаживает меня по щекам большим пальцем, произнося: — Ты не обязана.

И я дарю ему самое драгоценное, что могу предложить.

— Я