Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Ставицкая ответила через минуту:

“Вы уверены?”

Ася посмотрела на кухню, на диктофон в сумке, на старый чайник, на фотографию матери в комнате.

“Нет. Но это правильно”.

Ответ пришёл не сразу.

“Тогда я еду с вами”.

Она не стала спорить.

Когда Ася вышла на площадку, дверь напротив открылась почти сразу. Надежда Павловна стояла в домашнем халате, с чашкой в руке и таким видом, будто ждала её с пяти утра, но давала человеку право самому открыть дверь.

— Уходишь? — спросила она.

— Не совсем.

— Это как?

— Иду продолжать.

Старушка внимательно посмотрела на неё.

— К мужу?

Ася помолчала.

— К делу. Он там тоже будет.

Надежда Павловна кивнула, будто именно такой ответ и ожидала.

— Это лучше, чем наоборот.

— Что наоборот?

— Идти к мужу, а дело пусть как-нибудь приложится. Женщины часто так делают, а потом удивляются, что их опять поставили в угол между любовью и пользой.

Ася почувствовала, как внутри тихо отозвалось мамино: “выбери себя”.

— Я не простила его, — сказала она.

— Простить — не автобус, не обязан приходить по расписанию.

— Вы всегда так говорите?

— Нет. Иногда хуже. Сегодня я деликатная, потому что ты ещё бледная.

Ася почти улыбнулась.

Надежда Павловна шагнула ближе и вдруг очень осторожно поправила ворот её пальто. Жест был старый, почти материнский, и от него в груди стало больно.

— Только смотри, Асенька. Если идёшь без кольца — не значит, что без сердца. Но сердце держи у себя. Не отдавай в руки, пока сама не решишь, кому можно.

Ася кивнула.

Сказать что-то не смогла.

Ставицкая приехала через двадцать минут, раньше обещанного. Невысокая женщина в прямом пальто, без макияжа, с собранными волосами и лицом человека, который привык действовать до того, как чужая паника успеет стать решением. Она осмотрела диктофон, не касаясь голыми руками, велела упаковать его в отдельный пакет, который принесла с собой, уточнила, слушал ли кто-то ещё. Ася сказала: нет. Это “нет” было важным. Её первой границей.

— Вы хотите показать запись Дамиру Сергеевичу? — спросила Ставицкая уже в машине.

— Не сразу.

— Почему?

— Потому что на ней есть фраза про Рустама. Она... — Ася остановилась. — Она важная для него. Слишком важная. И если я включу запись сейчас, он перестанет быть следователем. Он станет братом.

— А вам нужен следователь?

— Мне нужен союзник. Не мужчина, который снова бросится спасать мёртвых через живых.

Ставицкая посмотрела на неё с лёгким профессиональным уважением.

— Тогда порядок такой. Сначала фиксируем существование записи, её физическое состояние, ваши первичные пояснения. Потом — воспроизводим фрагменты в присутствии сторон, но полный личный блок оставляем за вами. Вы имеете право определить, какие части касаются дела, а какие — вашей частной памяти.

Ася медленно выдохнула.

— Спасибо.

— Не благодарите. Это не доброта. Это процедура, которая защищает вас от того, чтобы все снова начали считать вашу мать общим архивом.

Вот за это Ася могла бы благодарить ещё сильнее.

Дом Воронцова показался из-за деревьев ближе к полудню.

Он выглядел так же, как в день, когда она уехала: темный, высокий, с застывшими окнами, с дорожкой, по которой таял снег, с крыльцом, где не стоял Дамир. Но теперь дом не казался ни убежищем, ни ловушкой. Просто местом, где осталась часть её жизни — болезненная, важная, незаконченная. На тумбе в его спальне всё ещё лежало кольцо. Возможно. Она не знала, убрал ли он его. Не хотела знать. Пока.

Артем открыл ворота сам.

Увидев Асю, он не удивился. Или слишком хорошо скрыл. Только кивнул, потом перевёл взгляд на Ставицкую и женщину-охранника.

— Дамир Сергеевич в кабинете, — сказал он. — Павел Ильич уже приехал. Вера Андреевна тоже.

Ася остановилась на секунду.

— Он собрал всех?

— Нет, — сказал Артем. — Анна Романовна позвонила Павлу Ильичу. Павел Ильич — Вере. Дамиру Сергеевичу сообщили последним.

Ася посмотрела на Ставицкую.

Та невозмутимо ответила:

— Я сочла полезным, чтобы встреча сразу имела рабочую рамку.

Рабочую рамку.

Да. Иначе Дамир мог встретить её не как союзника, а как жену, которую страшно потерять.

В холле пахло древесиной, холодом и чем-то тёплым с кухни. Тамара Петровна стояла у лестницы. Не у двери, не как хозяйка, встречающая вернувшуюся, и не в глубине, будто не хотела вмешиваться. Ровно посередине. Как человек, который оставляет гостю право войти, но готов поймать, если тот передумает.

— Анастасия Викторовна, — сказала она.

Не “Ася”. Не “деточка”. Официально. Осторожно. С уважением к её уходу.

Ася почувствовала, как горло сжалось.

— Тамара Петровна.

— Чай поставить?

— Да.

— Для всех?

— Да.

— Хорошо. У нас сегодня собрание людей, которые умеют портить аппетит документами. Чай понадобится много.

Ставицкая чуть заметно улыбнулась. Женщина-охранник осталась в холле. Ася пошла к кабинету.

Дверь была открыта.

Дамир стоял у окна, спиной к комнате, как часто стоял раньше. Грановский сидел за столом с ноутбуком, Вера — в кресле у книжного шкафа, в сером костюме, с блокнотом на коленях. На столе лежали папки, карты маршрутов, распечатки старых банковских переводов и данные по Климову. В комнате было всё как прежде — кроме Аси. И когда она вошла, это “кроме” перестало быть пустотой.

Дамир повернулся.

Она ожидала увидеть боль. И увидела. Ожидала сдержанность. И её тоже. Но больше всего в его лице было усилия. Не подойти. Не сказать первым лишнее. Не попросить. Не протянуть руку к пустому пальцу. Не посмотреть туда слишком явно.

Он всё-таки посмотрел.

На долю секунды.

Ася заметила. И не спрятала руку.

— Я пришла не возвращаться, — сказала она сразу.

Комната стала тихой.

Грановский опустил глаза в документы, как человек, внезапно решивший, что бумага — единственная приличная поверхность в мире. Вера смотрела прямо, но без любопытства. Ставицкая вошла следом и остановилась рядом с Асей, не как щит, а как знак: у этой женщины есть представитель, прежде чем кто-либо решит говорить с ней через чувства.

Дамир кивнул.

— Понимаю.

Голос был ровным.

Слишком ровным, но он держался.

— Я не простила тебя до конца, — продолжила Ася.

— Знаю.

— Может быть, даже не наполовину.

— Да.

— Но дело важнее нашей обиды.

Он не сразу ответил.

И именно эта пауза была честной. Потому что для него, возможно, сейчас дело не было важнее. Возможно, он хотел сказать, что нет, не важнее, что она важнее, что пусть горят документы, если она уйдёт навсегда. Но он не имел права. И понимал это. Поэтому молчал, пока не смог говорить правильно.

— Ты права, — сказал он наконец.

Ася услышала, как трудно ему это далось.

— Я пришла как союзник, — сказала она. — Без кольца. Без