Глаз в огненном кольце - Анастасия Машевская

Правда, впервые путь до храма пришлось держать морем: проход по суше дальше домов Вахииф и Ниитас для Бану был закрыт. Из охраны с ними были Вал, Ниим, Шухран и полдюжины отборных мечей. Русса тоже xотел поехать, но Бану отказала.

   Рамир и Варн от путешествия воздержались сами.

   Багровый храм – грозный город, запечатанный среди моря – не изменился. Когда стражник на воротах спросил, кто идет и от кого пришелец получил черную саблю Клинка Богини, Бану и Гор, посмеиваясь, переглянулись, не зная, кому начать.

   Претендент на звание первого номера оказался на редкость хорош: крепкий, молодой – возрастом всего в четверть века – и гибкий, как пустынный лев. Он был аданиец, выходец из низов, пригнанный рабом двенадцать лет назад. И он стал последним великим бойцом из-под руки Ирэн Безликой.

   Именно поэтому Ирэн не могла состязаться сама, а кроме неё первых номеров в стенах Храма Даг уже не осталось.

   Мужчину звали Ирд, и его молодость была столь же сокрушительной, сколь искренңим оказалось уважение. Он рос, восхищаясь, как всякий мальчишка, рассказами о людях, доставшихся ему в соперники. Теперь Ирд смог добиться их признания: измотанная, Бансабира бросила клич об окончании сражения на исходе положенного для состязания времени. Гор покинул арену и того раньше: впервые могучего Тиглата подвела скорость реакции,и через четверть часа от начала битвы за первый ранг храмовые лекари уволокли его в лазарет с глубокими ранами в боку.

   Бану провела несколько недель с Ирэн, Габи и новoобретенным Старейшиной храма Ирдом, пока Гор приходил в себя. Гайер и Гистасп все время терлись рядом, и это были хорошие встречи и интересные беседы. Бансабира с радостью узнала, что в храме есть еще, по меньшей мере, два претендента в первые номера. Χорошо, когда традиции высочайшего мастерства продолжают жить.

   О действительной судьбе Шавны Трехрукой ни Ирэн, ни Бану, никто другой так и не узнал – Гор оставил это при себе.

   Он тяжело воспринял поражение и надолго замкнулся в себе.

   Болeе или менее Тиглат очухался только через год, после следующего сезона китобоя. Танша была особо признательна, что Арл и Дагди выбили из него дурь.

   Бансабира повела плечами, отогреваясь в тепле людей, очагов, запахов, в чистоте детского смеха поодаль, где шумели многочисленные ребятишки собравшихся. Принюхалась к аромату напитка. Обернулась чуть в сторону, поймала взгляд сидевшего неподалеку Вахиифа и приподняла кубок.

   - За твоего правнука, Дарн.

   Мужчина ответил тем же жестом:

   - За твоего внука, Бану.

   - Οх, деда, - обреченно вздохнула Данани. Гайер обнял её обеими руками – так внезапно и сильно, что молодая танша выпучила от удивления глаза.

   Гистасп, заметив, подавил смешок.

   Бансабира по-прежнему по мере сил тренировалась с ребятами, в сезон ходила на китобой и забой моржей, поддерживала связи в семье, навещала Адара и могилу деда каждый год, следила за порядком во владениях, карабкалась на вершины Астахира и ловила пиратов у берегов. И, встречаясь с ней на несколько недель по эту сторону круч, а потом путешествуя – по другую, Гор принял свою судьбу: встречаться вот так, быть полезным зимой, не докучать летом, и по два, по три часа все дни совместного пути просиживать в шатре, болтая о ерунде.

   Осознав его роль в подданстве тану Яввуз, Тиглата принял и Γистасп. Поначалу он опасался, что со временем cтарые связи возьмут верх,и дорогое его сердцу место подле танши займет пришлый орсовец, от которого у неё осталось столько тяжелых воспоминаний. Но проходили месяцы, и становилось очевидно, что ничего уже не изменится: в отличие от Гистаспа и Серта Гор никогда не был Бансабире другом. И в отличие от Гистаспа и Серта он был ей родней.

   Потягивая горячее вино, Бансабира оглядывала выходцев из трех танааров, астахирцев и островитян, миловидных девушек, отменных китобоев, холостых и семейных, сторонних гостей усадьбы и шумную возню многочисленных детей в дальнем углу – и с трудом сглатывала ком в горле: в них – её сила.

***

Близилась полночь. Все устали и утомились от дневной охоты, разделки туш, вина и шуток. Настало время укладываться на ночлег. Мало-помалу из гостиной разошлись почти все. Девушки-служанки принесли для Бану постель. Танша скинула слои одежды и осталаcь в нательной рубашке.

   Гор дождался, пока Бансабира уляжется, заберется на ложе из медвежьих шкур и укроется многослойными теплыми одеялами. Погасил большинство света на стенах, оставив, тем не менее, гореть все очаги и жаровни, чтобы Бану не замерзла за ночь. В этом праве проявлять о танше заботу здесь, в поселении, ему никто не отказывал. Уже в полумраке он приметил на соседней от Бану подушке маленький круглый амулет из моржовьего бивня.

   Она всегда клала его там перед сном.

   В свое время Тиглату рассказывали, что покойный тан Сагромах всегда делал что-то подобное, если по утрам был вынужден выбираться из постели раньше супруги.

   Не может же она всерьез верить, что, откликаясь на эту традицию, душа Сагромаха однажды вернется к ней в полном смысле? Или хотя бы придет на ночь. Не может же она всерьез на что-то надеяться с таким глупым, выдуманным суеверием! Или все-таки может, если до сих пор, когда снятся кошмары, Бану шарит рукой по пустым простыням и зовет Сагромаха?

   А, впрочем, подумал Гор, все это не его дело.

   Было тихо и тепло. Потрескивали угли и дрова. Потихоньку, жалобно, едва слышно подвывал ветер за стенами усадьбы, взметая хлопья снега. В груди Гора, когда он направился к двери из обширнoй гостиной, билось ровно.

   Закрывая за собой, он выдохнул:

   - Да благословит тебя Мать Сумерек, милая Бану.

   - Угу, – промычала женщина сонно.

   Гор покинул гостиную. Задержался в коридоре, слушая, как Вал отдает распоряжения вечерней страже. Пoтoм вышел в ночной морозец и глубоко вдохнул.

   Больше он ни о чем не жалел.

***

Моим родителям и их семьям, которые непроизвольно стали причиной того, что самые противоречивые религии и взгляды на мир нашли дом в моем сердце –