Ее наемник - Маккини Аманда

— Рад снова работать с тобой, брат.

А я отвёл взгляд, чувствуя, как тяжёлая вина сжимает мне желудок.

14

СЭМ

Нам выдали еду, воду и одинаковые пластиковые ошейники с металлическими бирками. На моей стояла выжженная цифра «647». Я долго разглядывала её, пытаясь угадать, что скрывается за этим числом: может быть, это количество людей, прошедших через этот подвал, через руки этой зловещей банды; а может — просто порядковый номер в длинной цепочке тех, кого лишили имени.

Вместо душа нам бросили упаковку детских салфеток, как будто мы были не людьми, а животными в приюте. Дали зубную пасту, но не дали щёток, будто намекали: вам всё равно это больше не пригодится. Большую часть времени нас держали в собачьих клетках — в буквальном смысле; выпускали только на короткие туалетные перерывы под чутким, неусыпным взглядом охранников.

Я не знала, где дети. Их увели сразу, как только нас выгрузили из грузовика вчера вечером. От этой мысли холодная дрожь пробегала по плечам.

Теперь вокруг меня были новые лица: новые рабы, новые шёпоты, новые сдавленные всхлипы, новые крики, разбивающие тишину, новые бессвязные молитвы, которые никто не слушал. Повсюду — глаза, лишённые света, как будто из них вычерпали всё, что делало человека живым.

Когда дверь подвала скрипнула, я, скорее по инстинкту, чем по расчёту, свернулась клубком, обхватив колени руками. Постаралась стать маленькой, незаметной, пустой. Может быть, я именно так и чувствовала себя в тот момент — пустой оболочкой, которую ещё не успели выбросить.

Шаги спустились в комнату — тяжёлые, уверенные. Раздались приглушённые голоса на испанском. Тот, кто пришёл вместе с охранниками, двигался медленно, методично, словно рассматривая мясо на рынке. Он останавливался у каждой клетки, и охранники шёпотом перечисляли характеристики «товара».

Сердце заныло, забилось быстрее: нас показывали, нас оценивали. Нас собирались продать. Тот факт, что я всё ещё дышала, вдруг стал казаться случайностью.

Шаги приблизились, и в подвал скользнул лёгкий ветерок. С его порывом до меня донёсся аромат — свежий, цитрусовый, резкий. Я узнала его мгновенно.

Король.

Я крепче сомкнула ресницы, но оставила крохотную щель. Перед моей клеткой остановилась пара безупречно начищенных чёрных туфель — те самые, что я помнила. По бокам — две пары грубых, изношенных боевых ботинок.

«Aldri», — услышала я от одного из мужчин.

Мой пульс рванулся. Он вернулся. Тот человек. Тень, которая врезалась мне в память. Лицо, которое я пыталась выгнать из мыслей, но безуспешно.

После того, как Капитан протянул Королю мои данные — мою историю, мою цену, мою судьбу — наступила долгая, вязкая пауза. Я почти физически чувствовала, как они смотрели на меня через прутья. Как решали.

Я задержала дыхание, ожидая его голоса.

И дождалась.

Три слова — спокойные, уверенные, произнесённые так, будто другого варианта не существовало, — раскололи мою жизнь, разделив её на «до» и «после»:

«Отдайте её мне».

Охранники замерли. Насторожились. Засомневались.

Король повторил — тише, ниже, но так, что воздух дрогнул:

«Я сказал. Отдайте. Её. Мне».

Один из мужчин что-то пробормотал робко, почти извиняясь; я уловила лишь имя — Коннор Кассане. Оно скользнуло в воздухе, как предупреждение.

Король не стал спорить. Он просто сунул руку в карман и достал несколько толстых пачек мексиканских песо. Раздавал их мужчинам, как будто кормил ручных животных. Без слов, без эмоций, будто это была не сделка, а формальность.

Охранники хватали деньги жадно, сунул их в карманы, словно боялись, что передумают.

«Пять минут», — бросил Король и развернулся так резко, что воздух снова дрогнул, оставив после себя тот же цитрусовый след.

Стук его каблуков растворился наверху, а я осталась в клетке, с сердцем, которое колотилось так, будто пыталось вырваться первым.

15

СЭМ

Меня вытащили из клетки так резко, будто я весилa пару граммов, и, прижав к виску холодный металл винтовки, повели по той же траектории, по которой гнали накануне. Кисти были скованы спереди, я шла склонив голову, будто покорно, но на самом деле — чтобы видеть как можно больше, пока нас поднимали наверх.

Свет был включён, значит, снаружи стояла ночь. Холодный мрак давил на окна, и сквозь него струился запах разогретой в микроволновке еды — дешёвой, синтетической — вперемешку с тяжёлым, липким дымом марихуаны. Где-то вдали гудел телевизор или радио. Я вслушивалась, отчаянно цепляясь за каждый звук в надежде понять, где мы находимся. Ничего. Только поток чужих голосов, не несущих мне ответа.

Коридор тянулся длинной кишкой, узкой и тусклой. По бокам мелькали окна, в которых отражалась только ночь. Луна висела низко, словно присела на ветки; её серебро стекало по бесконечным верхушкам деревьев. Пыль вилась вдоль плинтусов, тонкими рваными клочьями цепляясь за стены. В углах копились тени и мусор — забытые, как мы сами.

Коридор раздвоился. Ствол пистолета постучал мне по голове — короткая, жесткая команда повернуть направо.

Меня втолкнули в небольшую комнату. В ней стояла кровать, аккуратно заправленная свежим бельём; рядом — деревянное кресло-качалка у закрытого окна. На полу хаотично валялись коробки. Одинокая лампа в углу разливала по комнате тёплый золотистый свет, и в воздухе стоял густой запах кондиционера для белья, как будто кто-то только что выстирал простыни для… чего? Для кого?

И тогда я увидела камеру. На штативе. Направленную прямо на кровать.

У меня закружилась голова.

Они собирались снимать.

Охранники сорвали с меня домашнее платье — без стыда, без стеснения, с ленивой жестокостью тех, кто точно знает свою власть. Их покрасневшие глаза, прожжённые марихуаной и чем-то похуже, ползали по моему телу, будто слизняки. Я стояла обнажённая, без наручников, но далеко не свободная: правое запястье пристегнули к спинке кровати длинной цепью. Длины хватало, чтобы перемещаться по матрасу, но не больше. До окна я бы не дотянулась, даже если бы вытянулась в струнку.

Они ушли. Я осталась. Голая. В тишине, которая была громче крика.

Секунды шли, расплавляясь в минуты. Через какое-то время я села на край кровати, свернувшись так, будто могла стать маленькой, незаметной, невидимой. Ждала.

Чего?

Я снова и снова смотрела на дверь.

Чего?

Когда часы в моей голове отсчитали уже целую вечность, по коридору раздались шаги. Мои мышцы сработали сами — я вскочила, напряглась, как солдат перед боем. Сердце рванулось к горлу.

Дверь открылась.

И он вошёл.

Король.

Весь — от макушки до блестящих туфель — воплощение опасной