Мой найдёныш - Лена Тулинова

Она даже не сразу поняла, что это было. И лишь когда недовольно закаркали вороны, чёрными мелкими пятнышками замельтешили над кронами, еле заметные во тьме, Лесю осенило: выстрел. Она встрепенулась, насторожилась, приложив руки к груди. Но больше ни звука не услышала, помимо тихого и вкрадчивого стрекота сверчка.

Что там происходило? Воля Скорик с ружьём ушёл в лес, а за ним — селяне. Но те, небось, не изловив преступника, вернулись в Овсянники. Так в кого же тогда стрелял Воля? В зверя лесного или…

Не смея даже подумать о своём защитнике, и без того раненом, по чьему следу собирался идти Скорик, Леся вернулась в дом, обулась в юфтевые башмаки, покрепче затянула поясок на платье, схватила свою суму, с которой к больным выходила, и выскочила поскорей на тропу.

— Ты куда это? — как по волшебству, под ногами вдруг завертелся рыжий кот.

— Дядюшка Ах! — взволнованно вскричала Леська, спеша по дорожке в лес. — Как хорошо, что ты здесь! Слыхал, что стреляли?

— Слыхал, — буркнул леший. — И даж видал. Надо это запретить!

— Что?

— А чтобы с ружьяме ходили, — сердито сказал дядюшка Ах, семеня следом за Лесей.

— Нет, видал что? В кого стреляли-то?

«Скажи, что в зверя, скажи!» — молила девушка мысленно. Зверей лесных было ей не так жалко, как своего заступника.

— Нет, — с неожиданным ехидством в голосе сообщил дядюшка Ах. — В этого твоего!

Лесняна остановилась, наклонилась к лешему и горячо взмолилась:

— Отведи меня туда!

— Да его ж пристрелили... Он поди уже помер!

— Дядюшка Ах!

— Чой?

— Вот если за тебя, скажем, волк заступится, а потом в него какой-нибудь дурак выстрелит, ты его бросишь?

— Живого али мёртвого? — рыжий кот неожиданно превратился в старичка.

В ночи Леся скорее поняла это по изменившимся очертаниям, чем увидала. Но даже ни на мизинчик сомнения в том, что надо идти в тёмный лес прямо сейчас, у неё не появилось.

К тому же у неё была магия. И эта магия, если надо, могла и свет зажечь! Правда, матушка всегда говорила, что это требует слишком уж много сил, куда больше, чем целительство.

«Потому что это твоё сердце горит, душа твоя сгорает — и светится. Как бы не погаснуть навсегда! Поэтому ворожеи попусту света не жгут!»

— Ладно, — не дождавшись ответа от целительницы, пробурчал леший, — я бы такого волка не оставил. Даже если б тот помёр. Я б хоть похоронил тогда… Ты лопату брать будешь?

— Не буду, — сказала Леся и приготовилась зажечь тот самый свет. Но леший опередил её.

— Ща, погоди, — сказал он вполголоса.

Постоял, потоптался, потом на месте закружился, и вдруг со всех сторон к нему слетелись маленькие зеленоватые, желтоватые, белые огоньки. Светло от них стало, видно хоть, что вокруг делается.

— Огни то лесные да болотные, — проворчал дядюшка Ах. — Были они зверьём, зря загубленным, да людьём, в беду канувшим. Кабы не ты попросила, в жисть бы не позвал. Но с огонькаме-то веселее, виднее.

И уверенно пошёл по узкой тропке в лес. Лесняне только и осталось, что за ним поспевать.

— Дядюшка Ах, — вспомнила она, когда они уже углубились в чащу, — а что со вторым-то там? Который стрелял?

— Который стрелял, тот и пропал. Понимать надо, в кого можно из ружья палить, а в кого лучше не надо, — буркнул Ах. — Плохо там стало, душегубством попахивает, некромантией.

Последнее слово леший выговорил с отвращением. Нездешнее, неприятное: не наша ворожба эта некромантия, сторонняя.

Леший повёл девушку своими, тайными тропами. Она понимала, что, брось он её здесь — и уже не выбраться. Перед хозяином леса и деревья словно расступались, и колючие кусты раздвигались, и корни из-под ног уползали. К тому же свет от лесных да болотных огоньков шёл пусть и слабый, но верный, и видно было, что кругом непроходимый и незнакомый, страшный по ночному времени бор.

Но вышли они к знакомым местам. Леська поняла это, когда почуяла тот самый смрад. Здесь было то вязкое место, где она испачкала башмак, а значит, позади осталась поляна с четырьмя пнями.

— Тут ета тварь захоронена, — проговорил вдруг леший. — Он её здесь когда-то закопал.

— Какая тварь? — не поняла Лесняна.

— Та, котора птицебаба с грудяме, — ответил дядюшка Ах. — От неё и страх идёт. Даже от давно мёртвой. Вот какая страшная тварь была. Это она людей воровала да жрала.

— А… он? — спросила Леся, имея в виду, конечно, Белое дитя.

— А про него мало ведаю, — уклонился от ответа леший. — Здесь недалече уже. Ваш этот дурень Скорик Белого парня возле самой его землянки подстрелил. Шальной!

— А сам что же? В лес ушёл? — дрогнувшим голосом спросила Леська.

Ей не очень было жаль Скорика. Но всё-таки живой человек, напуганный до смерти и совсем дурной. С ружьём и патронами к нему. Сдуру люди ещё хуже становятся, стреляют уже в любого…

— Не ведаю, — отрезал леший. — Ты кого сыскать-то хочешь? Белого мальчонку-то или этого с ружьём? А то с ружьём сама ищи, боюсь я этих, с ружьяме!

— Нет, не с ружьём, — сказала Лесняна. — Белого.

— Ну так иди, — сказал дядюшка Ах. — Огонька пошлю, если хошь, а сам я туда ни ногой. Для меня это место проклято.

Лесняна кивнула. Как только она оставила лешего позади, как вокруг неё закружились несколько огоньков. Гораздо меньше, чем вокруг дядюшки Аха. Это-то и позволило девушке увидеть в темноте светлую ленту посреди казавшейся чёрной травы.

— Эй, — не зная, как назвать своего защитника, позвала Леся.

Она не надеялась, что он отзовётся. И сама не знала, чего больше бояться: того, что он жив или того, что убит. Но светлая лента пошевелилась. Из примятой травы послышался шорох, а затем очень тихий, прерывистый стон.

— Ах, — откликнулась Лесняна и почти рухнула возле парня на колени.

Он лежал на боку, скорчившись, обхватив плечи руками, и, едва Леся приблизилась, попытался отползти, как раненый зверь от охотника. При его движении запахло кровью, сырым мясом и ещё чем-то звериным, крепким — хотя Лесняна думала, что пахнуть будет хуже. Тяжёлого смрада, как от топкой могилы «птицебабы» ожидала она. Но ничего такого. Она коснулась горячего голого плеча и едва не отдёрнула руку, такой сухой жар исходил от тела.

Парень, кажется, едва стерпел прикосновение: снова застонал и быстро, прерывисто задышал. Леся ощутила его боль и лихорадку, его умирание. Это отозвалось в кончиках пальцев, будто крапивой ожгло, а затем жар пошёл гулять по Лесиным собственным жилам, пока не дошёл до лица. Отметина стала казаться свежим ожогом, и девушка стиснула