Мой найдёныш - Лена Тулинова

— Ты давно пришла? — пробормотала молодая целительница.

— С восходом в деревню вошла, — ответила Травина. — Отчего ты дом не запираешь, или не боишься никого?

Леське нечего было ответить. Она даже не знала, как у неё хватило сил добраться до этой лавки, как она там не упала, на лесной дорожке, обессиленная собственной ворожбой.

— У тебя, смотрю, побег новый прорезался? — спросила Травина, когда Лесняна села и потянулась.

И в каком виде… В мятом платье, запятнанном кровью, с грязными руками, со спутанными волосами. Кожу на щеке больше не жгло, зато болели все мышцы и некоторые косточки. Не сообразив, о чём говорит матушка, Леся протёрла кулаками глаза и виновато посмотрела на Травину.

Та сказала:

— Ты, видно, времени зря не теряла, жизнь чью-то спасла. Но только, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, остерегись дальше так без оглядки волшбу творить.

— Отчего же? — Лесняна приложила к щеке ладонь.

Не горячая, просто тёплая. И отметина под пальцами совсем не ощущается. Иссякла волшебная сила, спит до поры.

Травина отстегнула тяжёлое запястье, взмахнула свободным, по старинке, рукавом — на столе зеркальце в хрустальной оправе оказалось. Большое, ровное да чистое, не чета Леськиному простенькому. Глянула девушка в зеркало, перво-наперво волосы свои растрёпанные поправила, потом пятно крови на левой скуле пальцем потёрла… и лишь затем посмотрела на отметину свою.

Новый зелёный побег о четырёх листочках вился по её правой щеке. Прежние-то листочки все зелены. Молодая травница каждый из них помнила. Первый, тринадцати лет, получила, когда кошку выходила бродячую, второй — когда в пятнадцать помогала матушке тяжёлые роды принять. И ещё два проросли сами собой, так бывает, что не за жизнь человеческую они даруются, а когда целитель трудится много, да всё по мелочи. Появляются, жгут больно…

Но у Лесняны не листочек вырос, у неё появилась целая веточка. Узкий зелёный побег, похожий на отросток молодого горошка, и три листика на нём. Один был побольше, тёмный и будто бы засохший, а два совсем маленькие: белый и чёрный.

Как отметины на руках парня.

— Некроманта спасла, а с ним две души, к нему привязанных, — молвила Травина. — Негоже душегубов спасать, дочь моя. Но не кляну тебя и не укоряю. Сама такая: хоть самую завалящую жизнь, а вытаскиваю.

Лесняна волей-неволей на мать взор перевела, и тут же потупилась. У Травины отметина по лицу к уху струилась, на лоб со щеки заходила, да на шею побеги протягивала. Вспомнились тут и про бабушку Травины рассказы, что никто её без одёжи не видал, но рука правая у Осяны вся в зелёных побегах была, и на пальцах правой ноги проступали остренькие зелёные листочки… Вот только некоторые листочки у Травины на лице отличались по цвету. Среди них встречались рыжие, красные, жёлтые.

А она-то, глупая, и не спрашивала никогда, почему так. А стало быть, это были жизни спасённых магов! Теперь вот и у самой Леси чёрный листок появился, хоть и впрямь рукой закрывай. Досадно стало Лесняне: выходит, Белое дитя и впрямь душегуб, некромант. Может, и не зря про него ужасные страсти рассказывали!

Только вот ясный, по-детски чистый взгляд и робкая улыбка на лице с душегубством никак не вязались.

— А какие у некромантов отметины? — спросила Лесняна. — Сплошь, поди, чёрные?

— Нет у них никаких отметин, — как-то уж очень резко да быстро ответила мать. — Тем-то и страшны. Ходят среди добрых людей — не отличишь. Иди-ка прибери себя, умойся. А я пока зло от избы отведу…

Лесняна шмыгнула в сени — умываться. Потом на крыльцо вышла, косу стала расчёсывать да думать — как он там, в лесу? Раны были тяжёлые, заживить их толком у неё не вышло, и бедный парень сейчас там лежал в своей затхлой землянке один, беспомощный. А ну как найдёт его кто? Вдруг Воля вернётся, да и пристрелит! Девушка с трудом подавила желание бежать теперь же в лес и помогать своему защитнику. Пусть некромант, пусть. Живой, а там разберёмся. Она вернулась в избу.

— К себе будешь звать или сама тут поселишься? — спросила у матери сдержанно.

— А ты будто бы поедешь, дочь моя хорошая?

Травина успела и под плиту дровец подбросить, и растопить, и поставить чугунок с носиком, полный воды из кадушки, что стояла в углу. Лесняне не нравилось, что мать здесь хозяйничает, будто бы и не уезжала вовсе. А ведь как было тяжело расставаться! Травина недовольна была, что дочь в Дубравники не едет, Лесняна упиралась, будто целое стадо упрямых коз. Муж Травины, Тридар, сердился, пытался разговаривать с Леськой, будто ей лет десять и она его собственная дочь… Вот из-за Тридара она окончательно и решила никогда с матерью не жить. Не глянулся он ей, и всё тут!

Но теперь уже и не знала, правильно ли надумала. Уехала бы с матушкой — и не было бы ничего этого! Не оговорил бы её перед людьми глупый Нося, не напали бы на неё дурные парни. Не стрелял бы никто… да и Белое дитя оставался бы там, в лесу, целый и невредимый.

— А ты думаешь, ещё будут нападать на меня? — спросила, крутя в руках деревянную расписную плошку. — Ведь я нужна им. Поди уладится всё, как Линьки своё получат, и всё по-прежнему станет.

— Деревне травница нужна, целительница да ведунья, дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, — напевно сказала Травина. — Но только тебе, чтобы здесь оставаться, муж нужен. Не за-ради того, чтобы слухи о тебе шли. Покуда у людей языки есть — и сплетни будут. Нет, муж тебе нужен для того, чтобы защищал тебя да чтобы работал, пока ты травы собираешь да людям помогаешь. Сейчас уладилось, а дальше что? Не думала?

Лесняна только вздохнула. Думать-то, может, и думала, но только всё как-то не шибко основательно!

— Казалось мне, сладится у тебя всё с Калентием. Ведь и сейчас ещё, небось, хочешь за него? — спросила мать. — Парень он видный, красивый…

Леська мотнула головой так, что коса из-за спины выбилась, как кнутом по столу хлестнула. Разлетелись плошки да ложки. Мать вздохнула.

— Вчера, как мальчонка от старосты прискакал, у больного я была, — сказала она. — Всё боялся, что умрёт, а ладе своей так в любви и не признается.

И сжала губы, отвернулась к стене.

Умер, стало быть, не признался.

— Тут не то, — сказала Лесняна,