Поверь мне - Тахира Мафи

Я не мог перестать бежать.

У меня не было выбора, кроме как продолжать двигаться из страха быть уничтоженным надвигающейся катастрофой, всё время разыскивая Эллу, от которой я был отделён. Когда я наконец услышал её голос, он был сверху: Элла сидела на дереве, вдали от опасности, счастливо глядя на облака, пока я бежал, спасая свою жизнь. Бедствие — нечто вроде торнадо, или цунами, или того и другого — нарастало, и я прибавил скорости, не в силах замедлиться достаточно надолго, чтобы поговорить с ней, или даже забраться на дерево, ствол которого был невозможной высоты, и я не мог понять, как она забралась на него.

В отчаянной попытке я позвал её по имени, но она не услышала меня; она отвернулась, смеясь, и тогда я понял, что Кенджи сидит на дереве вместе с ней. Как и Назира, которая, без сомнения, унесла их обоих в безопасное место.

Я ещё раз крикнул имя Эллы, и на этот раз она обернулась на звук моего голоса, встретив мой взгляд мягкой улыбкой. Я наконец остановился тогда, падая на колени от перенапряжения.

Элла помахала мне, как раз когда меня унесло под воду.

Резкий стук в дверь больничной палаты заставляет меня мгновенно выпрямиться, мой разум с запозданием, даже когда обостряются инстинкты. Я лишь тогда замечаю, что Эллы здесь нет. Её помятые больничные простыни — единственное доказательство, что она вообще здесь была.

Я провожу рукой по лицу, направляясь к двери, смутно осознавая, что всё ещё в одежде, которая была на мне вчера. Мои глаза сухие, желудок пуст, тело измождено.

Я выжат как лимон.

Я открываю дверь и настолько удивлён, увидев лицо Уинстона, что отступаю на шаг. Я редко — если вообще когда-либо — разговариваю с Уинстоном. У меня никогда не было особой причины его не любить, но, с другой стороны, мы с ним мало знакомы. Я даже не знаю, видел ли я когда-нибудь его лицо с такого близкого расстояния.

«Вау», — говорит он, моргая на меня. — «Ты выглядишь дерьмово».

«Доброе утро».

«Ага. Да. Доброе утро». Он глубоко вздыхает и пытается улыбнуться, поправляя свои чёрные очки без причины, кроме нервозности.

Уинстон, к моему изумлению, обнаруживаю, *очень* нервничает, находясь рядом со мной.

«Извини, я просто удивился», — говорит он, торопливо выпаливая слова. — «Ты обычно очень… ну, знаешь, собранный. В любом случае, тебе, возможно, стоит принять душ, прежде чем мы отправимся».

Я настолько не в состоянии осмыслить абсурдность — или наглость — этой просьбы, что захлопываю дверь у него перед носом. Поворачиваю замок.

Стук начинается сразу же. «Эй, — говорит он, крича, чтобы его услышали. — Я серьёзно… Меня попросили отвести тебя на завтрак этим утром, но я правда ду…»

«Мне не нужна нянька», — говорю я, стаскивая свитер. Эта больничная палата одна из более просторных, с совмещённым санузлом, промышленного вида душем. — «И мне не нужно, чтобы ты напоминал мне помыться».

«Я не хотел этим оскорбить! Чёрт». Нервный смешок. «Буквально все пытались предупредить меня, что с тобой тяжело иметь дело, но я думал, может, они преувеличивали, хотя бы немного. Это была моя ошибка. Слушай, ты выглядишь нормально. От тебя не пахнет или что-то такое. Я просто думаю, тебе захочется принять душ…»

«Повторяю, мне не нужны твои советы по этому поводу». Я стягиваю брюки, аккуратно складывая их, чтобы удержать маленькую коробочку, всё ещё застрявшую в кармане. — «Уходи».

Я включаю душ, звук которого искажает голос Уинстона. «Да ладно тебе, не усложняй. Я был единственным, кто согласился прийти за тобой этим утром. Все остальные были слишком напуганы. Даже Кенджи сказал, что сегодня слишком устал, чтобы разбираться с твоим дерьмом».

Тогда я замираю.

Я покидаю ванную, возвращаясь к закрытой двери в одних трусах-боксёрах. «Забрать меня для чего?»

Я чувствую, как Уинстон вздрагивает от звука моего голоса, такого близкого. Он увёртливо отвечает, говоря лишь: «Эм, да, я на самом деле не могу тебе сказать».

От этого по мне пробегает ужасающее беспокойство. Вина и страх Уинстона осязаемы, его тревога растёт.

Что-то не так.

Я в последний раз бросаю взгляд на пустую кровать Эллы, прежде чем отщёлкнуть замок. Я лишь смутно осознаю свой вид, что открываю дверь в нижнем белье. Я быстро вспоминаю об этом факте, когда Уинстон, увидев меня, преувеличенно делает двойное взятие.

Он быстро отводит глаза.

«Чёрт возьми… зачем тебе нужно было раздеваться?»

«Что происходит?» — холодно спрашиваю я. — «Где Джульетта?»

«Что? Я не знаю». Уинстон теперь полностью отвернулся, зажимая переносицу между большим и указательным пальцами. — «И мне не разрешено рассказывать тебе, что происходит».

«Почему?»

Он поднимает на это глаза, встречая мой взгляд всего на наносекунду, прежде чем резко отвернуться; крапчатый жар поднимается по его шее, жжёт уши. «Пожалуйста, ради всего святого, — говорит он, срывая очки, чтобы потереть лицо. — Надень что-нибудь. Я не могу разговаривать с тобой в таком виде».

«Тогда уходи».

Уинстон только качает головой, скрещивая руки на груди. «Не могу. И я не могу рассказать тебе, что происходит, потому что это должно быть сюрпризом».

Борьба покидает моё тело одним порывом, оставляя меня легкомысленным. «Сюрприз?»

«Можешь, пожалуйста, пойти принять душ? Я буду ждать тебя снаружи МТ (мед. точки). Просто… просто появись в одежде. *Пожалуйста*».

Я позволяю двери захлопнуться между нами, затем смотрю на неё, моё сердце бешено колотится в груди. От Уинстона исходит волна облегчения, затем проблеск счастья.

Он кажется… взволнованным.

Наконец я отхожу, снимаю трусы и швыряю их в стоящую рядом корзину для белья, прежде чем войти в быстро наполняющуюся паром ванную. Я ловлю своё отражение в зеркале во всю стену, прикреплённом к стене, моё лицо и тело медленно пожираются паром.

Это должно быть сюрпризом.

Какое-то долгое мгновение я, кажется, не могу пошевелиться. Мои глаза, замечаю я, расширены в этом тусклом свете — темнее. Я выгляжу для себя немного иначе, моё тело день ото дня становится всё более жёстким. Я всегда был в тонусе, но это другое. Моё лицо потеряло всякую остаточную мягкость. Моя грудь стала шире, ноги твёрже стоят на земле. Эти лёгкие изменения в рельефе мышц, в проступающих венах…

Я вижу, как старею.

Наши исследования для Переустройства указывали, что было время, когда *двадцатые годы* считались расцветом молодости. Мне всегда было трудно визуализировать этот мир, тот, в котором с подростками обращались как с детьми, где люди в свои двадцать чувствовали себя молодыми и беззаботными, их будущее безграничным.

Это звучало как