Мой вызов. Осколки нас - Ронни Траумер

— Эй, девушка что с тобой? — трясёт кто-то за плечо, по щекам хлопает, и я, вроде, всё чувствую и слышу, но реагировать не получается.

— Оставь её, наверняка обдолбалась, — раздаётся грубый мужской голос.

— Подождите, — второй, более мягкий. — Точно, это она, — восклицает мужчина, который тряс меня.

Получается открыть глаза, но всё так мутно, что ничего не разбираю. Я знала, что беременные могут свалиться в обморок на пустом месте, но не ожидала такой слабости и отсутствия сил, даже чтобы рот открыть.

— Кто она? — опять грубый тон.

— Ну, девка, из-за которой Матвея избили, — отвечает, и голос звучит чуть дальше, видимо, его обладатель поднялся на ноги.

— В машину её. Быстро! — приказывает второй, а я даже сопротивляться не могу, когда меня берут на руки и укладывают на заднее сидение.

— Не надо… отпустите… — сиплю я, не понимая, почему я так расклеилась.

— К врачу везём, девочка, не бойся, — владелец грубого баса говорит спокойно, но кожей ощущаю фальшь в тоне.

Отключилась окончательно и очнулась в полупустом помещении, лёжа, связанная по рукам и ногам. И не просто связанная, а почему-то ноги согнуты в коленях и в разные стороны.

— Что… что происходит? — от сухости во рту, едва говорить могу.

— С пробуждением, подстрекательница, — звучит над головой голос Воронцова. — Как самочувствие? — лыбится, но рот растянут как у сумасшедшего. — А, не отвечай, мне плевать, — ухмыляется, но тут же стонет и прикасается пальцами к фиолетовому синяку на лице. — Видишь, мне и говорить больно, — указывает на свою опухшую челюсть, и я замечаю во рту какое-то металлическое приспособление.

— Раньше надо было думать, — бросаю со злорадством, ещё не осознавая всю степень катастрофы. — Где я? — задаю вопрос, начиная ёрзать, и понимаю, что лежу я на чём-то твёрдом.

Комната небольшая и какая-то странная, белые стены, большой плафон на потолке, один диван у стены, с другой стороны кресло, напоминающее то, что в кабинете стоматолога, только с него свисают ремни, как в машине, и какими связана я сама.

Судя по тому, что единственное окно на уровне лица, это стол, но не понимаю, зачем меня накрыли простынёй и почему я ощущаю ткань голыми ногами. Дёргаюсь, но добиваюсь лишь того, что тонкие ремни впиваются в кожу.

— Что за чёрт? — стону и от страха принимаюсь шевелиться ещё больше, ничего не добившись.

— А это сюрприз, — наклонившись, Ворон шепчет мне в лицо, обдавая парами алкоголя, заставляя отвернуться и поморщиться.

— Отойди от меня, иначе увидишь, что я ела на завтрак, — бормочу, глубоко вдыхая.

Блефую, потому что всё, чем я наполнила желудок — это вода. Тошнило с утра так, что думала выплюну желудок к чертям. А потом было не до еды, хотя я теперь должна думать не только о себе.

Господи, я беременна. Поверить в это до сих пор не могу. Когда узнала, что Давида арестовали, выдвинув обвинения в избиении этого урода Воронцова, едва сознание не потеряла. Думала, все эти симптомы из-за нервов, но потом пришло уведомление «Не забудьте отметить начало менструации» от приложения, в котором я отслеживаю особые дни. И когда увидела, на сколько у меня задержка, пришла в ужас.

Побежала в аптеку и купила пять тестов на беременность, и все оказались положительными. Первое, чего хотелось, — поделиться этим с Давидом. Правда страшно, как он примет эту новость, да, мы хотели пожениться, но ребёнок уже большая ответственность. Но, с другой стороны, у него приют, где он заботится о совершенно чужих детях, а тут свой. Но меня всё равно не пустили, я третий день уже пороги участка обиваю, а всё без толку.

— Скажи отцу, что она очнулась, — вырывает из мыслей Ворон, обращаясь к стоящему у дверей мужчине, и тот, кивнув, выходит.

— Зачем я здесь? — спрашиваю, предчувствуя что-то плохое.

— А догадайся, — наклоняет голову набок, точно сумасшедший.

— Мести хочется? — вопросительно смотрю на него.

Ну а что, Давида закрыли, защищать меня некому. Может, поэтому его и арестовали, чтобы у Ворона был шанс выплеснуть свою злость за разбитое лицо на мне, ведь с Давидом ему не справиться.

— И это тоже, — кивает, путая и пугая меня.

Открывается дверь, и в помещение заходит мужчина с седыми висками, а за ним другой, в медицинской маске и с врачебным чемоданом в руке.

Боже, что происходит?

Дыхание учащается, когда, судя по всему, врач, тянет из угла высокий металлический столик на колёсах и начинает раскладывать на нём какие-то страшные инструменты.

— Что происходит? — мой голос так дрожит, что горло вибрирует при каждом слове.

— Понимаешь, девочка, у меня один сын, — вздыхает мужчина с проседью. — А Грозным очень везёт в этой жизни, шустрые очень, всё подчистили, а я не тех людей в органах выбрал, — проговаривает, но я только хмурюсь, ещё ничего не понимая. — Ни записей, ни свидетелей, кроме тебя, — хмыкает, и до меня начинает доходить.

— Давид ни в чём не виноват, это вашего сына нужно изолировать от общества, — выплёвываю, продолжая трястись, как лист на ветру.

— Пап, дай я выбью ей дурь из головы, — подаётся вперёд Матвей.

— Замолчи, — шипит на сына, притормозив его рукой. — Ты единственный свидетель, и ты выступишь против Грозного в суде.

— Ни за что и никогда так не поступлю! — чуть ли не криком отвечаю.

— Ты понимаешь, где находишься? — наклоняется ко мне.

Видимо, не особо, хотя всё происходящее выглядит, как сцена из кино — стол с инструментами, мужчина-врач, охрана и связанная я. Пытать будут? Нет, это бред какой-то, тем более, что они хотят, чтобы я была на суде, а если буду в синяках, все поймут, что меня заставили.

— Вижу, что нет, — усмехается мужчина и кивает врачу.

Повернувшись к нему, смотрю, как он берёт со стола шприц и подносит его к венам на моей руке.

— Нет! Что вы делаете? — кричу, дёргаюсь, но тщетно.

— Это сыворотка, вызывающая выкидыш, — его фраза как удар под дых.

— Откуда вы…

— Твоя сумка, — перебивает, оставаясь максимально спокойным, в отличие от меня. — Несла подарок папаше?

— Не надо, пожалуйста, — прошу, ощущая, как по вискам стекают влажные дорожки.

— Смотри, — начинает так, словно мы ведём деловые переговоры. — Мы можем поставить укол, это будет быстро, и ты мало что почувствуешь. Но это зависит от тебя, понимаешь?

— Я не могу, он меня не простит, — мотаю головой, заливаясь слезами.

— Значит, предпочитаешь болезненную процедуру, — кивает, и врач тут же перемещается к моим ногам, откидывая простынь. — Никакой анестезии, — бросает мужчине в маске.

Когда на одной чаше весов жизнь твоего ребёнка, а на другой