Пышка для большого босса - Анна Лав

Заходим внутрь. Просторное фойе с мраморным полом, стойки регистратуры, указатели направлений. Воздух пахнет антисептиком и чем-то неуловимо больничным. Степан сразу направляется к нужной палате — она на втором этаже. Наверное, ему ещё по телефону сообщили, где находится отец.

Палата 45. Мы входим. В палате полумрак, пахнет лекарствами и антисептиком, тихо гудит медицинское оборудование. У окна стоит капельница, рядом с кроватью — монитор с ритмично мигающей линией пульса.

И на кровати, рядом с пожилым мужчиной, сидит мальчик лет пяти. Он поднимает взгляд — и я узнаю его сразу. А он узнаёт меня.

— Тётя, я тебя помню! — вскрикивает мальчик, спрыгивает с кровати и бросается к Степану, тот подхватывает его на руки. И мальчик начинает тихо плакать. Понятное дело, испугался.

— Вы знакомы? — спрашивает мой босс, и я киваю.

Подхожу ближе к кровати. Да, это тот самый старик, что поддержал меня в трудную минуту. Тот самый старик...

— Тётя упала, а дедушка помог ей встать, — говорит мальчик, немного успокоившись. Его голос всё ещё дрожит, но паника уже отступает — он видит, что взрослые рядом, и это придаёт ему уверенности. Степан спускает его на пол, и мальчик с деловым видом подходит ко мне и протягивает руку — совсем как взрослый, с важным выражением лица:

— Приятно познакомиться, Алексей.

— А я Варя, — представляюсь ему, слегка улыбаюсь и аккуратно пожимаю его маленькую ладошку. Такой маленький, а уж такой серьёзный — в нём чувствуется какая-то внутренняя собранность, будто он привык брать на себя ответственность даже в свои пять лет. — Очень рада знакомству, Лёша.

Он кивает, словно подтверждая, что формальности соблюдены, и поворачивается к кровати, где лежит его дедушка. Тот всё ещё с закрытыми глазами, дышит ровно, но лицо бледное, под глазами тёмные круги. Рядом тихо гудит монитор, отслеживающий пульс.

Степан, извинившись, уходит к врачу — узнать, что же произошло, какие прогнозы, когда можно будет перевести пациента в обычную палату. Перед уходом он бросает на нас с Лёшей короткий взгляд, будто убеждаясь, что мы справимся вдвоём, и тихо прикрывает дверь.

Мы остаёмся наедине. Лёша подходит ближе к кровати, осторожно берёт дедушку за руку — совсем не так, как делают дети, которые боятся чего-то непонятного. Его пальцы мягко сжимают старческую ладонь, и он шепчет:

— Дедушка, ты поправишься, да? Я буду помогать тебе. Буду приносить конфеты, читать книжки…

Переводит взгляд на меня.

— Он же поправится?

Подхожу и сажусь на стул рядом с кроватью, чуть позади мальчика.

— Конечно поправится, — тихо говорю. — Врачи здесь хорошие, всё сделают, чтобы ему стало лучше. А ты можешь помогать просто тем, что будешь рядом. Дедушка это чувствует.

Лёша кивает, не отрывая взгляда от лица старика.

Остаётся только ждать... Надеюсь, с ним всё будет в порядке...

ГЛАВА 19

Говорят, беда сближает людей… И это правда. Отец Степана, Иван Петрович, был в тяжёлом состоянии — после приступа ему требовался постоянный уход и надзор. Врачи настаивали на тщательном наблюдении: контролировать давление, вовремя давать лекарства, следить за показаниями приборов.

Мы со Степаном быстро выработали негласный график — менялись сменами. То он оставался с отцом на ночь, то я. Поначалу было непривычно: я никогда раньше не ухаживала за тяжелобольными, но быстро освоилась. Научилась считывать показания мониторов, аккуратно менять положение тела пациента, чтобы избежать пролежней.

Степан брал на себя ночные смены — говорил, что так ему проще, он всё равно плохо спит. А я приходила днём: приносила свежие фрукты, которые ел Лёшка, протирала пыль, проветривала палату, чтобы не стоял этот удушливый больничный запах. Иногда просто сидела рядом и читала вслух — Степан говорил, что Иван Петрович любил классику, поэтому я взяла в библиотеке томик Чехова. Его короткие рассказы подходили идеально: можно было остановиться на любой странице, а потом продолжить с того же места.

И вот, спустя несколько дней, случилось то, чего мы так ждали. Я как раз сидела рядом, читала рассказ «Хамелеон», стараясь придать голосу нужную интонацию — чтобы было не скучно, но и не слишком эмоционально. Иван Петрович лежал с закрытыми глазами, дыхание было ровным, монитор показывал стабильные показатели.

Вдруг приборы резко запищали — пронзительно, тревожно. Я вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз. Руки задрожали, в голове пронеслось: «Только не это…»

Но в тот же момент Иван Петрович открыл глаза. Медленно, с усилием, будто каждое движение давалось ему с огромным трудом. Он посмотрел на меня — взгляд был мутный, но осознанный. Попытался что-то сказать, губы зашевелились, но вышел только слабый хрип.

— Сейчас, сейчас, — забормотала я, вскакивая с места. — Я позову врача!

Бегом вылетела в коридор, на ходу доставая телефон. Набираю номер Степана — гудки тянутся мучительно долго.

— Алло, Варя? — его голос звучит напряжённо, будто он уже чувствует неладное.

— Степан, ваш отец пришёл в себя! Но тут что-то запищало на приборах, я побежала за врачом…

— Еду, — коротко бросает он.

В отделении уже суета: медсестра бежит к палате, следом — врач в белом халате. Всё происходит так стремительно, что я едва успеваю осознать происходящее. Проверяют давление, смотрят показатели, задают Ивану Петровичу вопросы. Тот кивает, пытается отвечать — пока ещё слабо, но уже осмысленно.

— Не переживайте так, — успокаивает меня врач, когда суета немного стихает. — Он будет жить. Самое сложное позади. Восстановление будет долгим, но прогноз благоприятный.

Я выдыхаю — только сейчас понимаю, как сильно напряжены были все мышцы. Руки всё ещё слегка дрожат.

— А что это было с приборами? — не унимаюсь я. — Почему они запищали? Это опасно? А как часто нужно проверять давление? А если он устанет — можно ли давать ему отдыхать подольше?

Доктор терпеливо отвечает на каждый вопрос, объясняет режим приёма лекарств, даёт рекомендации по питанию и физической активности. Я запоминаю всё до мелочей.

Когда врач уходит, я возвращаюсь к кровати. Иван Петрович смотрит на меня и улыбается — слабо, но искренне.

— Боевая ты девушка. Только как так совпало, что ты рядом со мной, около больничной койки? Сразу говорю, в случайности не верю, — Иван Петрович смотрит на меня внимательно, чуть прищурившись, но в глазах — явная симпатия и любопытство. Его голос всё ещё слабый, с хрипотцой, но интонация — живая, цепкая, будто он привык сразу видеть суть вещей.

Киваю, чувствуя, как щёки запылали