Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

становится настолько близко ко мне, что я хорошо вижу его лицо, я вижу его губы, я вижу гнев и нежелание верить, впаянные в черты его лица. Мне кажется, что я больше не выстою. Ноги меня дольше уже не удержат.

– Д-да. – Я срываю еще одно слово с дерева лжи у себя во рту. Это ложь-ложь-ложь на моих губах.

– Значит, я ошибаюсь. – Он произносит это тихо, очень тихо. – Я не прав, когда говорю, что ты хочешь меня. Что ты хочешь быть со мной. – Его пальцы гладят мои плечи, мои руки. Они скользят по моим бокам. Он ощущает каждый сантиметр меня самой, и я крепче сжимаю зубы, чтобы правда не выпала у меня изо рта, но мне это очень трудно делать, очень-очень-очень трудно, потому что единственная правда, которая мне известна, – это то, что буквально через пару секунд я просто сойду с ума.

– Скажи мне что-нибудь, любовь моя. – Он шепчет эти слова, и его губы почти касаются моей щеки. – Неужели я еще и слепой?

Я, наверное, сейчас должна умереть.

– Я не буду твоим шутом! – Он резко отстраняется от меня. – Я не позволю тебе делать посмешище из моих чувств к тебе! Я мог бы уважать тебя за решение пристрелить меня, Джульетта, но поступать так… так, как ты только что поступила… – Ему трудно говорить. Он проводит рукой по лицу, потом обе руки запускает себе в волосы. У него такой вид, будто он готов закричать, будто ему хочется что-то разбить, будто он тоже вот-вот потеряет рассудок. Теперь его голос больше похож на хриплый шепот, и он говорит:

– Это игра настоящего труса. Я считал, что ты не способна на подобное малодушие.

– Но я не трус…

– Тогда будь честна перед самой собой! – требует он. – Будь честна и передо мной! Скажи мне правду!

Моя голова катится по полу, она крутится, как юла, крутится и крутится, и я никак не могу ее остановить. Я не могу остановить и весь мир, который крутится вместе с ней, и мое смущение, истекая кровью, превращается в самое настоящее чувство вины, и уже оно разрастается до гнева, и неожиданно оно-встает-на-дыбы-и-пузырями-выходит-на-поверхность, и теперь я открыто смотрю на него. Я сжимаю свои трясущиеся руки в кулаки.

– Правда. – говорю я, – заключается в том, что я не знаю, что о тебе думать! Твои действия, твое поведение – ты не можешь быть последовательным. Ты совершаешь жуткие поступки в отношении меня, а потом становишься таким добрым и даже говоришь, будто любишь меня, и одновременно делаешь больно тем, кто для меня сейчас дороже всего на свете! И еще ты настоящий лжец! – огрызаюсь я, отступая от него на пару шагов. – Ты говоришь, что тебе наплевать на то, что ты делаешь, ты говоришь, что тебе наплевать на остальных людей и на то, что ты с ними творишь, но я тебе не верю. Мне кажется, что ты сам прячешься. Мне кажется, что настоящий ты прячется под всем тем разрушением, которое происходит сейчас, и я думаю, что ты лучше, чем та жизнь, которую ты выбрал для себя. Я думаю, что ты можешь измениться. Я думаю, что ты можешь стать другим. И мне тебя искренне жаль!

Эти-слова-эти-глупые-слова-они-льются-и-льются-без-остановки-у-меня-изо-рта.

– Мне жалко тебя, потому что у тебя было ужасное, отвратительное детство. Мне жаль, что у тебя такой никчемный отец, и жаль, что тобой никто не занимался. Мне жалко тебя, потому что ты принимал страшные решения. Жаль, потому что из-за них ты сам попал в ловушку и теперь считаешь себя чудовищем, которого уже не изменить. Но больше всего, – говорю я, – больше всего мне жалко тебя за то, что ты сам не имеешь к себе ни капли жалости.

Уорнер вздрагивает так, будто я ударила его по лицу.

Тишина, повисшая между нами, убила тысячу невинных секунд, и, когда он наконец решает заговорить, его голос мне еле слышен, как будто он до сих пор не может поверить в то, что я только что ему сказала.

– Значит, тебе меня жалко.

Я перестаю дышать. Моя решительность колеблется.

– Ты полагаешь, что я представляю собой некий испорченный проект, который тебе под силу починить.

– Нет… я не…

– Да ты и представить себе не можешь, что я делал! – яростно выкрикивает он, делая шаг навстречу мне. – Ты не можешь себе представить, что я видел и частью чего мне приходилось становиться. Ты не знаешь, на что я способен и сколько жалости я заслуживаю. Но я знаю свое собственное сердце, – выпаливает он. – И я знаю, кто я такой. Так что даже не смей жалеть меня!

Да, мои ноги явно начинают мне отказывать.

– Я подумал, что ты можешь полюбить меня из-за того, кто я есть, – продолжает он. – Я думал, что ты станешь единственным человеком в этом забытом Богом мире, который станет воспринимать меня именно таким, какой я есть! Я думал, что уж ты-то, конечно, в отличие от всех остальных сумеешь понять меня! – Теперь его лицо находится напротив моего, и он говорит: – Я оказался не прав. Я страшно, я чудовищно ошибался.

Он отходит от меня. Подхватывает с пола свою рубашку и собирается уходить. И я должна позволить ему сделать это, спокойно позволить ему выйти из двери и из моей жизни тоже, но я не могу это сделать. Я хватаю его за руку, тяну его назад и говорю:

– Прошу тебя… я совсем не то имела в виду…

Он резко поворачивается ко мне и произносит:

– В твоем сочувствии я тоже не нуждаюсь!

– Я не пыталась обидеть тебя…

– Правда, – говорит он, всякий раз болезненно напоминая мне, почему я все же предпочитаю жить среди лжи.

Я не могу вынести этот взгляд, полный боли и переживаний, которые ему не удается скрыть. Я не знаю, какие слова я сейчас должна произнести. И не знаю, как забрать те, что я уже успела ему высказать.

И я знаю, что мне очень не хочется его отпускать.

Во всяком случае, не вот так.

Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но потом меняет свое решение. Он шумно выдыхает, потом крепко сжимает губы, как будто для того, чтобы слова не вылетели сами у него изо рта, и теперь я уже собираюсь что-то сказать ему, я уже готовлюсь что-то произнести, но тут он так же неровно втягивает в легкие воздух, и я