Истинная для мужа - предателя - Кристина Юрьевна Юраш

— Доктора! — голос женщины напоминал хрип, я бросилась к ним. — Кто-нибудь, доктора! Моего сына сбила карета! Кто-нибудь, сбегайте за доктором! Умоляю!

В этом крике было столько боли, столько отчаяния, что он резанул, как нож по сердцу. Какой-то мужчина мчался через всю улицу. Он подбежал и коснулся магией груди мальчика и замер.

— Мадам… — произнес он, убирая руку с груди мальчика. — Ваш сын. Он… он мертв…

Мать замерла. Застыла на мгновенье, словно позировала для портрета ужаса. Ее обезумевший взгляд обвел присутствующих. И она завыла. Как волчица над волчонком.

Я бросилась к ребенку, видя кровь, вытекающую из его рта прямо на снег.

— К сожалению, мадам, — слышала я голос доктора. Он пытался подобрать слова. Утешить. Но разве тут утешишь…

— Отойдите! — прошептала я, падая на колени перед ребенком.

— Вы доктор? — прошептала женщина, а ее голос дрогнул от отчаяния и надежды.

— Да, почти, — пробормотала я, успев ухватиться за нить, которая ускользала. Судорожными движениями я пыталась собрать нити воедино, не обращая внимания на голоса: «Что она делает?», «Это заклинание?», «Мне кажется, она сумасшедшая! Она что-то ловит руками!», «А что случилось?», «Карета! Из-за угла! Прямо на ребенка! С лебедем на гербе! И даже не остановилась!».

Но я не обращала внимания на их слова и стягивала нить. Я почувствовала удар. Словно все тело загудело, а потом боль в голове. Дикую, почти безумную боль, от которой все расплывается перед глазами… И тут живот сжался. У меня изо рта пошла кровь. Она капала на чистенькую одежду мальчика, на руку матери.

— Что она делает?! — вырвалось у какой-то женщины в толпе, прижимавшей к груди ребёнка. — Она же не врач! Она… она сумасшедшая!

— Сумасшедшая? — переспросил кто-то другой, отступая. — Нет, хуже! Она играет с мёртвым! Это осквернение!

— Как вы можете так играть на горе матери?! — вдруг прозвучало над толпой. Голос был резкий, почти обвиняющий. Доктор шагнул вперёд, лицо его исказилось от боли и гнева. — Мальчик мёртв! Вы что, не видите?! Это не милосердие — это издевательство! Вы… вы некромантка!

Это слово пронеслось по толпе, вызывая крики возмущения.

Толпа зашевелилась. Кто-то закрыл глаза ребёнку ладонью, будто боясь, что тот увидит нечто запретное. Другой мужчина схватил женщину за плечо и потянул прочь:

— Уходи отсюда!

Глава 35

Я превозмогала боль, крепко прижимая друг к другу концы нитей.

— Она сделает хуже! — прошипела старуха, пряча лицо в платок. — Такие, как она, раскапывают могилы! Фу!

— Мальчик мертв! Не рвите сердце матери! — кричал мужской бас.

Одна только мать смотрела на меня с надеждой. Кажется, она готова была поверить в любое чудо.

Я пошатнулась, всё ещё держа концы нити в пальцах. Кровь капала с подбородка, смешиваясь со снегом. В ушах звенело. Не от боли — от одиночества. От того, что я только что вытащила душу из лап Судьбы, а мир вместо благодарности швыряет в меня презрение.

— Эй! Оставь беднягу в покое! — послышался голос, а мне на плечо легла рука, чтобы дернуть меня назад. — Прекрати свои кощунства!

— Нет, нет, — задыхалась мать. — Пусть… пусть…

Но прежде чем меня оттащили, воздух над площадью стал плотным. Горячим. Как перед грозой.

Из последних сил я обернулась.

Дион встал между мной и толпой.

Он не кричал. Не рычал. Просто развернулся — медленно, как будто каждый его жест был высечен из камня, — и посмотрел на них всех. На доктора. На старуху. На тех, кто шептал «сумасшедшая» и «осквернение».

Чешуя уже не скрывалась. Она ползла по его шее, по скулам, по тыльной стороне рук — алым, раскалённым узором. Глаза горели янтарём, но в них не было ярости. Было нечто страшнее: абсолютная, ледяная решимость.

— Ещё один звук, — произнёс он, и голос его зазвенел, как клинок, вынутый из ножен, — и вы на коленях, крича от боли, попытаетесь объяснить мне, почему ваше горе важнее её жизни.

Он сделал шаг вперёд. Вся толпа отпрянула.

— Вы называете её сумасшедшей? Некроманткой? — Его губы дрогнули, но не в усмешке — в боли. — А вы — живые. И всё же вы позволили мальчику умереть. Вы стояли. Смотрели. Ждали, пока он умрёт. Никто не попытался остановить кровь. Отнести его к доктору! А теперь осуждаете ту, которая пытается вернуть его к жизни?

Он обернулся. Взгляд его упал на меня — и в нём не было ни маски, ни правил, ни герцога. Только дракон. Только мужчина, который впервые за всю свою жизнь выбрал не долг, не род, не выгоду. Я удивлённо смотрела на него.

— Она не сумасшедшая, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Она — моя жена. И если вы ещё раз посмеете поднять на неё голос… вы узнаете, что такое настоящее осквернение.

Тишина легла на площадь, как саван.

— Он дышит! Доктор! Он задышал! — послышался захлебывающийся слезами голос матери. Она сама не верила. — Дышит!!! Мой сын дышит!

— Ма… ма, — глаза мальчика открылись, а мать зарыдала. Доктор тут же бросился к ребенку, а я встала, кашляя кровью. Перед глазами все плыло. И мои ноги подкосились.

Дион бросился ко мне, опустился на одно колено в снегу и подхватил меня на руки — бережно, как святыню, которую только что вырвали из огня.

Он поднял меня на руки, как трофей, вырванный у Смерти.

Его лицо было каменным, но глаза — янтарные, раскалённые, как будто внутри него бушевал пожар.

— Больше никогда, — прохрипел он, и это не был приказ. Это была молитва. Обещание. Проклятие.

Глава 36

Я кашляла кровью, чувствуя, как мир плывёт, но его руки — твёрдые, надёжные — не дрожали. Он вытер мои губы платком, и я увидела: его пальцы в перчатках дрожали. Не от страха. От сдерживаемой ярости.

— Ты зачем бросилась? — спросил он, и в голосе — не гнев, а ужас. — Ты же могла умереть!

— Как будто тебе это важно, — усмехнулась я, но