Измена. Его (не) любимая жена - Мария Кац

Тимур «отдыхает» только тогда, когда готовится к крупной сделке или… когда что-то замышляет.

— Впервые слышу, чтобы ты отдыхал в провинции, — парирую, внимательно изучая его лицо.

— А что? Воздух свежий, люди… интересные, — он говорит небрежно, но в его глазах мелькает знакомый блеск охотника. — Кстати, о людях. Ты говорил, твоя Алина пока у подруги живёт. А подруга-то что за фрукт? Не поделишься контактами? Себе нашёл — и друзьям помоги.

Я фыркаю, отбрасывая полотенце в сторону.

— Не светит тебе. У неё ребёнок. Мать-одиночка. Я не копался в её истории, но, судя по всему, там всё непросто. Девочка семимесячной родилась, и, судя по всему, отец не общается с малышкой. Видимо, бросил их в роддоме, ну, или сразу после.

Тимур резко в лице меняется, от привычной лёгкости и юмора нет и следа.

— Как ты сказал, зовут ту подружку?

— Марина.

— А девочке сколько?

— Сказал же, не светит. У неё всё сложно, видно же, что досталось, не для игрушки она.

— Сколько девочке лет? — тон его голоса меняется. Становится жёстким. Взгляд острым. Он словно выискивает что-то в своей памяти, а на словах ищет подтверждения.

— Слушай, друг, я понял, — стараюсь говорить аккуратно. Уверен, он сопоставляет свою жену. Его ребёнку, дочке, тоже должно было быть три года, а жену звали Мариной. — Я знаю, о чём ты сейчас подумал, но это не твой вариант.

— Ты прав. Не бери в голову, — отмахивается друг, но я его слишком хорошо знаю. Боли у него внутри слишком много.

«Похоронили заживо», — вот что он сказал тогда, после того как его жена ушла, забрав всё, после смерти ребёнка, о которой он не мог говорить.

— Слушай, друг…

— Хватит, — обрывает меня. — Только не затягивай свою мелодраму. Проехали.

Он резко вскакивает со скамейки и начинает наносить точные удары по тяжёлой груше, не надев даже перчатки.

Глава 18

Алина

«Он отнимет её! Я знаю!»

Слова Марины всё ещё звонят у меня в ушах, пока я осторожно приоткрываю дверь, смотрю не проснулась ли Катя. Малышка спит, зарывшись носом в подушку. Она выглядит слишком хрупкой и беззащитной.

Я прикрываю дверь и возвращаюсь на кухню. Марина сидит за столом, уставившись в одну точку, лицо мокрое от слёз.

— Марин, — осторожно начинаю я, садясь напротив. — Ты должна мне всё рассказать. Я не могу тебя защищать, если не знаю, от чего.

Она смотрит на меня пустыми глазами, будто проваливаясь в прошлое.

— Мой телефон тогда разрядился, — начинает тихо. — А мне нужно было вызвать скорую — живот тянуло с утра. Времени искать зарядку не было... Я взяла его служебный. Он всегда носил его с собой, никогда не расставался, а в тот день забыл.

Она делает паузу, сглатывая ком в горле.

— Я писала и звонила ему несколько раз, но он не брал телефон. И в этот момент... пришло сообщение. Я думала, это он. Что он на совещании и решила ответить сообщением, а не перезванивать. Я даже не посмотрела на дисплей, когда смахивала экран… А там… там было фото. Почти обнаженное... Развратная поза. А следом текст: «Разрешаю сделать со мной всё то же, что ты делал со мной тогда». Я сразу узнала девушку — его бывшую.

Марина закрывает руками глаза, и её начинает трясти.

— Это была та самая... та, ради которой он чуть не женился до меня. Дочь его партнёра. А я... я никогда не соответствовала его семье. Никогда не была ровней. Девочка из детдома, которая не знает семьи. С неизвестными генами. Для него я была точно экзотический фрукт, вот он и обратил на меня внимание, но его место всегда было с ней, — её голос срывается на шепот. — У меня тут же отошли воды. Роды были стремительными. Катя родилась семимесячной...

Она замолкает, начиная беззвучно плакать. Я беру её холодные руки в свои и немного растираю их.

— Врачи не давали шансов. В лучшем случае — инвалидность. А он… он… так и не пришел. Он даже не позвонил мне, когда я лежала под капельницами, молясь только о том, чтобы моя малышка выкарабкалась. На второй день медсестра проговорилась, что в графе «Решение о продлении интенсивной терапии» стояла галочка «Прекратить». И его роспись... «Отключить от ИВЛ»…

Теперь я понимаю её ужас. Понимаю, почему она скрывалась все эти годы. Ничего не рассказывала о муже. О своем прошлом. Какая мать сможет доверить ребёнка мужчине, который подписал такой документ?

— Он не нашел времени на то, чтобы заглянуть ко мне в палату, когда я была без сил, почти в бессознательном состоянии. Низкий гемоглобин, давление, боли, но нашел время поставить подпись на документах, которые не оставляли моей девочке шансов. Понимаешь, Алин?

Она закрывает лицо руками, и больше уже не сдерживается. А у меня в голове никак не ложится образ того мужчины, которого я видела и того, о чем говорит подруга. И странные слова Тимура о захоронении заживо. К чему они?

— Ты… не сказала ему, что Катя выжила? — догадка срывается с моих губ.

— Что я должна была сказать? — её голос полон горечи. — «Извини, дочь, которую ты приказал умертвить, выжила»? Та самая медсестра помогла мне оформить документы. Фактически она подменила ребенка, и по документам я ращу чужую девочку. Если бы Тимур и стал копаться, то по документам наш ребенок умер. За день до меня в этой же больнице рожала восемнадцатилетняя девушка. Она не вела образцовый образ жизни, поэтому ребенок умер еще в утробе. И тоже на седьмом месяце. Вот мы с той медсестрой и провернули это дело. Мне не нужно было от него ничего. я забрала только самое важное и ушла, подав документы на развод и написав ему записку, чтобы он не мучил меня больше и дал развод. Адвокат все передал и он… подписал.

Между нами повисает неловкое молчание. Она всхлипывает.

— Ты… осуждаешь меня? — тихо срывается вопрос с ее губ.

— Нет.

— У него деньги, связи! Он бы отнял её у меня! И я… я не стала мешать им. Просто ушла с малышкой, которой не давали шансов.

— Он сказал, что его похоронили заживо. Как-то… странно все это.

— Он... даже не пытался найти нас все эти годы! С его связями — это было бы легко сделать.

Марина смотрит на меня полными надежды глазами, ища поддержки. Впервые за всю нашу