Развод и женская месть - Марика Мур

налив себе чай. Руки всё ещё немного дрожали. Не страх, нет. Нервная послесмертная дрожь. Как будто тебя сбил поезд, а ты осталась цела, но до сих пор не можешь поверить.

— Подозрительно, — пробормотала Зарема. — Очень подозрительно.

— Я ему не верю, — сказала я тихо. — Он либо что-то задумал, либо… сдался. А когда такие, как он, сдаются — значит, берегись.

Зарема помолчала. Потом медленно сползла с подоконника и подошла ко мне. Обняла сзади за плечи.

— Но ты выиграла, Кир. Ты выстояла.

Я сжала её руку:

— Пока — да. Но я знаю этого человека. Его затишье — это не прощение. Это пауза перед выстрелом. Он затаился.

— Может, ты его сломала, — пожала плечами Зарема. — Бывает и такое. Ты не просто ушла. Ты ушла громко. Красиво. И не на улицу, а в новую жизнь. С домом. С бизнесом. С сыном, который его возненавидел. Он, может, понял, что уже ничего не вернёт. Даже страх, который ты раньше перед ним чувствовала.

Я молчала. Я всё ещё чувствовала. Отголоски. Привычки. Тень его голоса, его тяжёлого взгляда, его замершей у двери фигуры, когда он приходил поздно и искал повод начать ссору.

— А Матвей? — спросила Зарема осторожно. — Он как?

— Тихий, молчит много, — ответила я. — Иногда пишет по вечерам. Потом просит: «Мам, держись». Вот и держусь. Ради него, и ради себя.

Я почувствовала, как что-то подступает к горлу, но глотнула.

— У тебя всё впереди, Кира, — мягко сказала Зарема. — Всё. Вот увидишь.

Я усмехнулась:

— Да? В сорок четыре? С валидолом в сумке и адвокатом в избранных?

— С чистым сердцем и с честью за плечами, — ответила она. — А это, милая, гораздо больше, чем кольцо на пальце и чужой мужчина в кровати.

Я прикрыла глаза. Откинулась на спинку стула.

— А ты знаешь, — сказала я, — я ведь не хотела всё это рушить. Я бы простила многое, может быть. Но только не предательство сына. Не это. Он перешёл черту.

— А ты вытащила вас всех обратно, — сказала Зарема. — Из этой грязи. Из вранья. И показала, что можно выжить. Выстоять. Ты сильная, Кира. Но не забудь, что ты не одна.

И я улыбнулась. Потому что, кажется — я действительно это почувствовала.

* * *

Я только-только закончила встречу с поставщиком, сижу, вношу в таблицу цены, щёлкаю мышкой, в голове звенит от усталости и кофе. День вроде тихий, клиентов почти не было — солнце выглянуло, весна, люди гуляют. Я уже хотела закрыть ноутбук и пойти на склад, когда дверь хлопнула с такой силой, что я вздрогнула.

— Ты счастлива?!

Голос сорван, высокий, истеричный. Я даже не сразу поняла, кто это. Поднимаю голову — и сердце просто на миг остановилось.

Ира.

Стоит в дверях, бледная, губы трясутся, в глазах — злость, отчаяние, и на руках… ребёнок. Мелкий, завернут в тонкий плед, личико покрасневшее, заплаканное.

— Ты добилась своего?! Ты довольна, да?! — кричит Ира, не закрывая дверь. — Он уходит! Слышишь, уходит! Говорит, что устал! Что всё, не хочет! Ни меня, ни сына, ни этой жизни!

Я встала, стол между нами как стена, но я не могу двигаться, только смотрю. Ира дрожит вся, волосы спутаны, на щеках — тушь, размазанная так, будто она плакала с утра. Ребёнок на руках всхлипывает, а она трясёт его от злости, от бессилия.

— Он сказал, что это не его ребёнок, что этот позор теперь моя забота! — орёт она, и голос срывается. — Он сказал: «Иди к своей мамаше или Матвею, пусть они теперь вас спасают!»

Я делаю шаг, потом ещё один. Медленно, как в воде. Говорю спокойно:

— Ира, успокойся или отдай мне ребёнка. Он напуган.

— Мне он не нужен без него! Я его рожала не одна! А теперь вы все сделали вид, что меня не было! — Она подбегает к столу, почти швыряет переноску на стол. — Забери! Это теперь твоя ноша!

Она резко разворачивается, хватает сумку с пола, выскакивает из кабинета, захлопывает за собой дверь так, что стёкла дрожат. Я даже не успеваю её остановить. Только слышу, как детский всхлип переходит в крик.

И всё.

Тишина.

Я стою. Потом подхожу. В переноске — маленькое существо. Красный, сжатый кулачок. Ему почти два месяца. Крохотный, беззащитный, пахнет молочной смесью и паникой. Он плачет, захлёбывается от истерики, а у меня внутри — что-то опрокидывается. Какое-то материнское нутро встаёт на дыбы. Я не родила его. Я не ждала его. Я, чёрт подери, не хотела этого ребёнка. Но сейчас…

…я смотрю на него и понимаю, что его бросили. Все. Отец — предал. Мать — сбежала. А он просто лежит, орёт от ужаса и голода, и не может понять, что происходит. Я подхожу, медленно, аккуратно, беру на руки. Он тёплый, невесомый, сбивается с дыхания, но цепляется за мой палец. Крохотный, хрупкий, живой.

Я прижимаю его к себе, обнимаю, глажу по голове.

— Тихо, малыш… Тихо-тихо… Я здесь. Ты не один. Я не дам тебя в обиду, слышишь? Мы твоего папашу найдем и заставим взять ответственность за тебя.

И сама начинаю плакать. Не от жалости. От боли. От того, как всё разнесло. От того, что даже этот невинный крошечный комочек оказался в эпицентре взрослой подлости. От бессилия и от ярости. Что они позволили себе вот так — уйти. Вот просто — уйти.

А он остался.

Со мной.

ГЛАВА 19

Савелий

Я сидел у окна, в кресле, с бокалом виски и тупо смотрел на стену. Телевизор фонил какой-то политической хренью, на столе валялись распечатки, схемы, контакты. Всё это уже неделю — бесконечные попытки перезагрузить бизнес, обойти старых «друзей», найти хоть какую-то точку опоры.

Связи… Они были. Пока не потекло всё, как из рваной трубы. Пока не начались слухи, пока Матвей не разослал чёртов тест по всем конкурентам и не разошлись эти шепотки по кулуарам, по столам переговоров:

«Савелий Миронович Климов — изменяет жене с будущей женой своего сына. Да, именно так. А теперь ещё и наследника ему подкинули. Он хотел заставить своего сына растить ребенка которого заделал его жене. Потрясающе, да?»

Никто прямо не говорил. Но я видел глаза. Слышал, как телефоны отключались. Как счета начали тормозиться. Мне нужен был старт — деньги, партнёр, черт возьми, просто шанс.

Я пролистал в телефоне последний контакт — бывший совладелец одной питерской конторы. Можно попробовать. Он всегда был хитер, но ценил наглость. Надо ехать. Завтра. Или послезавтра.