Развод и женская месть - Марика Мур

Резкий, настойчивый стук.

Я посмотрел на дверь и поморщился. Не ждал никого. И вообще, мало кто теперь стучит — все либо исчезли, либо боятся. Подумал — может, соседи, может, кто с сервиса. Поставил бокал, пошёл.

Открыл.

И застыл.

На пороге стояла та, кого уже не думал что увижу.

Кира.

Молча. Уставшая, ровная, в пальто. И в руках — ребёнок. Тот самый. Малой. В переноске, сонный, голова в бок завалилась. Тишина. Никаких приветствий. Только её взгляд — острый, тяжёлый, вырезающий.

— Привет, Савелий, — сказала она холодно, входя мимо меня.

Я отступил. Молча. Она прошла вглубь квартиры, поставила переноску прямо на диван, огляделась — без особой оценки, просто констатация: жив ещё. Потом повернулась ко мне.

— Твоя идиотка принесла мне вашего сына. И ушла. Просто ушла. Сказала: "Мне он не нужен без Саввы". И хлопнула дверью.

У меня пересохло во рту.

— Что? — выдохнул я.

— Ты глухой? Я не сводница. Не спасатель. И точно не нянька. Этот ребёнок — не мой. Ира решила, что раз я старше и умнее, я разберусь. Но я разбираться не буду. Это — твой сын, Савва. Решай. И быстро.

Она говорила спокойно, но голос дрожал от ярости. Я смотрел на неё, потом на малого… и не мог вдохнуть. Как будто мир снова треснул. Снова этот ком стыда, вины, паники.

— Она… Ира ушла? — спросил я, будто идиот.

Кира кивнула.

— Не с тобой же она тут, надеюсь? И вы не решили скинуть ребенка на меня? — добавила с презрением.

— Нет. Не со мной. Мне она… Я не знаю… Мне это всё — чужое. Глупое. Ошибочное. Я только… Я хотел… — я замолчал. Смотрел на сына. Маленького. Совсем чужого. Но моего. От той женщины, которую я имел, ради которой разрушил всё. А та, которую любил — стояла передо мной и смотрела, как на пустое место.

— Ты… ты его любишь? Матвей же тоже тебе не родной… — спросил я, глядя ей в лицо. — Мы ведь… Я думал о тебе, понимаешь?

Кира усмехнулась.

— Ты всегда думал только о себе, Савва. Это было твоё хобби. Но да, я любила. И тебя. И Матвея любила и люблю и буду. Только в отличие от тебя — по-настоящему. Без грязи.

— Я… Я люблю тебя, — сказал я почти шёпотом. — Сейчас. По-настоящему. Это всё — ошибка. Чудовищная. Я сожалею. Каждый день. Всё, что было с Ирой, — это… я даже описать не могу. Я просто был идиот. Прости меня, Кира. Пожалуйста.

Она замерла. Смотрела на меня так, будто решала — плюнуть или уйти. Потом кивнула на ребёнка.

— Твоя ошибка спит. На твоём диване. И теперь она дышит, ест, кричит и нуждается. Это не Ира, на нее как раз плевать. Это твой сын. И я не могу решать за тебя. Хочешь — забери. Хочешь — откажись. Только не тяни. И не надейся, что я снова подставлю плечо. Всё, Савва. Я своё плечо уже отдала. И себе его возвращаю. У меня один сын и другого мне не нужно, тем более вот так.

Она развернулась и пошла к двери.

— Кира, подожди… — шагнул я к ней.

Она обернулась.

— Не надо, Савва. Просто не надо. Не ври себе. Я — не вернусь. Я — не для того сейчас живу.

И ушла.

А я остался. Один. С тишиной. С бокалом, что так и остался стоять на полу. С сыном. Который был не виной, а следствием моей подлости. Моего выбора. Моего поражения.

* * *

Я вышла, не оборачиваясь.

Савва остался там, с переноской, с тем маленьким комочком, которого они с Ирой умудрились втолкнуть в эту жизнь как-то слишком легко и слишком быстро. А потом оба — разбежались. Как будто всё это — не на самом деле, как будто не живое, не настоящее. Не дыхание, не плач, не кровь маленького ребенка, принадлежавшая им обоим.

Я шла по лестнице, потому что в лифт заходить не хотелось — там пахло чужим потом, старым железом и чем-то ещё, от чего внутри поднималась тошнота. Ступени под ногами казались мягкими, как во сне. Я не чувствовала пальцев, не понимала, где начинаются мои плечи, и где заканчивается шея. Всё онемело. Как будто тело больше не моё. Только боль — тупая, тлеющая, прямо под рёбрами.

На улице было холодно. Ветер тянул за волосы и будто бил по щекам ледяной ладонью. Я засунула руки в карманы пальто и пошла, просто пошла. Куда — было неважно. Главное — подальше.

Телефон зазвонил, но я сбросила. Через десять шагов достала его сама, открыла список контактов. Нашла: Матвей. Мой сын. Единственное, что у меня получилось в этой жизни по-настоящему.

Нажала вызов. Он взял быстро.

— Мам, ты как? — голос был немного сонный или просто усталый.

Я сделала вдох. Потом другой. Слова застряли. Но надо было говорить.

— Сын… — начала тихо. — Слушай меня. Если твой отец тебе вдруг позвонит, напишет, выйдет на связь — и начнёт ныть про то, что этот ребёнок, мол, твой, что ты должен помочь, вмешаться, взять на себя… Не слушай его. Слышишь?

Пауза.

— Он уже не может мне написать. Я его заблокировал давно. После того, как ты рассказала… Ну, всё. А что, он что-то сделал? — голос стал жёстче. — Мам, что случилось?

Я остановилась у пешеходного перехода. Светофор мигал красным, но машин не было. Только ветер. И гул, гул, будто внутри.

— Сегодня… — выдохнула. — Ко мне в кабинет ворвалась Ира. С ребёнком. На руках. Орала, что Савва сказал, будто не нужна ему ни она, ни сын, что он уезжает. Что он "устал". Представляешь?

Он молчал.

— И знаешь, что она сделала? — продолжила я, и голос сорвался. — Она поставила ребёнка на мой стол. В переноске. И сказала: "Мне он не нужен без него. Ясно?". И ушла. Просто ушла. Вот так. На улицу. Без слёз даже. Только злость и истерика.

Светофор загорелся зелёным, но я не перешла. Стояла.

— Мать твою… — выдохнул Матвей. — Прости. Мам, ты в порядке?

Я вдруг рассмеялась. Глухо, безрадостно. Этот смех был не от веселья — он был как выдох, как способ не провалиться в слёзы.

— А ты как думаешь, Мот? — прошептала я. — Я в порядке? После всего? После того, как я увидела, как мой бывший муж стоит посреди квартиры, не зная, как подойти к своему собственному сыну? После того, как я понимаю, что эта девочка, которую ты когда-то выбрал, — не