Академия Высших: выпускники - Марта Трапная

И когда время пришло, он легко поднялся и направился на площадку, где все уже было готово для последнего шага. Забросил на плечо рюкзак. Поднял приготовленный камень, взвесил его на ладони, согрел своим теплом, почувствовал его частью себя, передал ему свои силы, свои намерения и бросил вперед. Строго по рассчитанной траектории. Камень исчез в темноте и через мгновенье перед Мурасаки раскрылся портал. Черный, как всегда. Даже здесь, в темноте ночи он выглядел более черным, чем тьма вокруг. Мурасаки шагнул вперед.

Что-то, чему Мурасаки не знал названия, развернуло его и швырнуло обратно. С такой силой, что можно было бы не просто убить человека – можно было бы убить целый мир. Но Мурасаки был больше чем мир – он был Деструктором. Он вобрал в себя эту силу, погасил импульс и упал на холодный влажный песок у океана. Волны лизнули лицо. Мурасаки поднял голову. Соленая морская вода стекала по лицу, мешая смотреть, щипала глаза. Тело болело. Все, целиком, как будто в каждой клетке появилось миллион нервных окончаний, и каждое из них сигналило о боли, вспыхивало нервным импульсом. Мурасаки выругался и протер глаза.

В нескольких шагах от него стояло полуразрушенное здание. Он не сомневался, что это было его здание. То самое, из которого он открыл портал. И океан… океан был тем же самым. Пульсирующая точка будущего наводнения в семи километрах от берега. Зародыши ураганов, эмбрионы штормов. А ливневый дождь закончился только сейчас. Может, пару минут назад. Мурасаки поднялся и осмотрелся. Сколько времени его не было? Несколько секунд? Минут? Дней? Веков?

Он поднялся и вытряхнул песок из волос. Оторвал рукав рубашки, вывернул и вытер чистой стороной лицо. Да, так лучше. Так гораздо лучше. Интересно, сохранился ли под руинами робот-повар? И достаточно ли мощности синтезатора, чтобы сотворить муку и все остальное, что надо для булочек? Нет, Мурасаки не хотел есть. Ему хотелось к Сигме, но его попытка попасть к ней закончилась провалом. А других способов он не знал. Он недооценил кураторов и переоценил себя. Могильник закрыт, Констанция ясно сказала, что только печати связывают их с этой действительностью. Только печати… Значит, остаются они.

Мурасаки дошел до здания и посмотрел на разрушенные стены. Приложил ладонь к ближайшей плите. Прислушался. Определенно, прошел не час и даже не день. Рухнувшие стены осели и завершили движение. Не трещали балки и металлические каркасы стен. Ничего не двигалось – даже на микрон. Все уже устоялось. Вернее, улеглось. Может быть, вычислительная система даже не пострадала. Но это он выяснит потом.

Мурасаки сел прямо на землю, прислонился спиной к теплой плите и закрыл глаза. Надо было подумать. Сила плескалась в нем, требуя выхода. При желании он бы мог разобрать эти стены и, возможно, даже сложить из них подобие домика. Но желания не было. В конце концов, какая разница, где размышлять и строить планы?

Итак, единственный путь в могильник лежит через печати. Однажды он уже открыл этот путь. Что он помнит о той ночи? Практически ничего, кроме того, что их было трое. Значит, нужны будут деструктор и конструктор. Или даже три деструктора и два конструктора, если придется одновременно работать со второй печатью. Мурасаки вздохнул. Давно он себя не чувствовал двоечником, которому надо делать практикум, а он имеет только самое общее представление о теме и ни малейшего понятия, в чем заключается задание. Тогда, ночью, когда он пришел к печати, им двигали тоска и отчаяние. А сейчас что? Все та же тоска, умноженная на ярость желания.

– Посмотрите, кто у нас здесь! – он услышал глубокий голос Констанции раньше, чем ощутил ее появление.

Мурасаки открыл глаза. Нет, это был не сон, а Констанция Мауриция. Блестящие черные волосы с роскошными локонами, тяжелые духи, красное платье почти до самой земли… Даже сейчас, в рассветных сумерках, она выглядела… яркой. Как будто ее дорогу подсвечивали невидимые софиты с вполне видимым светом.

Что ей здесь нужно? Пришла за отчетом? Как же невовремя! Мурасаки бросил взгляд на свою одежду. Застегнул нижние пуговицы рубашки. К счастью, брюки не пострадали. С сожалением посмотрел на оторванный рукав. Нет, он вовсе не собирался выглядеть хорошо перед ней. Но он не собирался показывать ей ни миллиметра своего тела. Он все еще помнил ее голодные взгляды на последнем курсе. И не только взгляды.

– Мы-то думаем-гадаем, кто пытается пробиться в могильник. А это Мурасаки! – голос Констанции не обещал ничего хорошего.

Мурасаки сел поудобнее и устало посмотрел на Констанцию.

– Могли бы и догадаться, что это я.

– И в самом деле, что это мы? – усмехнулась Констанция. – Могли бы.

Она подошла почти вплотную и смотрела на него сверху вниз. Мурасаки и не думал подниматься. Лишь кивнул едва заметно – то ли в знак приветствия, то ли соглашаясь с последними словами Констанции.

– Зачем ты это сделал? – спросила Констанция. – Я же тебе говорила, что связи с этим миром нет. Никакой! Только косвенные потоки.

– Вы далеко не всегда говорили мне правду, – ответил Мурасаки. – И иногда откровенно лгали.

Он продолжал смотреть прямо перед собой. И хотя он не видел ничего, кроме складок ткани на ее бедре, и даже не собирался представлять, что скрывается за изящной драпировкой, Констанция отступила назад на несколько шагов, осмотрелась и, не найдя ничего похожего на трон или хотя бы стул, тоже села прямо на песок.

– И ты решил проверить?

Мурасаки кивнул.

– Ты устроил сильную бурю. С большими последствиями.

– Планета цела, – ответил Мурасаки, едва сдерживая зевок. – Какая буря, Констанция Мауриция? Какие последствия?

– Я говорю не о физическом плане, – в голосе Констанции прорезалось раздражение, как будто он снова был ее студентом, а она – его куратором. – Мы отслеживаем все, что связано с могильником. И мы с трудом смогли успокоить бурю, которую ты поднял. Обратный поток энергии мог разрушить этот мир, который ни в чем не виноват.

– Вы так говорите, будто в разрушении есть что-то плохое, – хмыкнул Мурасаки. – Так что я подозреваю, что обратный поток энергии мог разрушить что-то более ценное для вас, чем одна планетка в золотом поясе стабильности. Так и быть, я не буду спрашивать, что именно. В обмен на то, что вы не будете вмешиваться в мои дела.

– В твои дела? –