Опасный пациент - Наталья Евгеньевна Шагаева

Мне хочется написать этому мужчине, чтобы забыл мой номер, чтобы не смел больше ко мне приближаться никаким образом. И не потому что он мне неприятен. Он по-мужски красив, статен, солиден, брутален, властен. Да и флёр загадочности и опасности привлекает женщин. Почти все девочки в нашем отделении шептались о нём. Все, кроме меня. Я не вижу в мужчинах красоты и привлекательности, меня не прельстить брутальностью, властью и деньгами. Такие мужчины все одинаковы: они привыкли получать желаемое по щелчку пальцев, а если женщина не идёт к ним переламывают её, но всё равно получают своё. Мне страшно оказаться в центре внимания такого мужчины. Он не моё спасение, он новая клетка.

Сначала строчу ответ, чтобы не смел больше писать и оставил в покое, а потом всё удалю. Отвечать нельзя. Нельзя идти на контакт никаким образом. Во-первых, если Антон узнает, я даже боюсь представить последствия, и его не будет волновать то, что я не заинтересована. Во-вторых, любой мой ответ - это контакт, который повлечёт дальнейшее общение.

Удаляю сообщение и заношу абонента в чёрный список, чувствуя, как сердце отбивает грудную клетку. У меня начинается паническая атака всего лишь от сообщения. Я больная, да. Но меня такой сделали, ломая долгие годы. Нет во мне живого места для других мужчин.

В панике я не просто удаляю компрометирующие сообщения и заношу Владислава в чёрный список - я отключаю телефон. Антон любит брать мой телефон и изучать его. Для него не существует личных границ, ментовская натура в нём преобладает. Он не разрешает мне ставить пароли или прятать телефон. Боюсь представить, что было бы, если бы это сообщение пришло, когда телефон был в его руках.

— Эва! Ты что, оглохла?! — кричит из коридора свекровь, приводя меня в чувства.

Иду в прихожую. Маргарита Альбертовна уже проводила свою клиентку.

— Дверь запри, — кивает на замок, до которого она не дотягивается. — И полы здесь протри. Наследили, — морщится она, указывая на следы растаявшего снега.

Молча киваю и иду в ванную за тряпкой.

Вытираю пол, иду в ванную мыть тряпку и слышу, как что-то с грохотом валится в гостиной. Даже не спешу, продолжая медленно полоскать тряпку. Это плохо, за такие мысли я, наверное, сгорю в аду. Но мне иногда хочется, чтобы эта женщина убилась, желательно вместе со своим сыном. В один прекрасный день они меня доведут, и я подожгу квартиру, возможно, вместе с собой. Я невыносимо устала и ломаюсь окончательно. Силы воли и надежды на то, что это когда-нибудь закончится, всё меньше и меньше.

Когда заканчиваю в ванной, всё-таки иду в гостиную.

— Что произошло? — спрашиваю я, осматривая упавший стеллаж, с которого посыпались книги и мелочи. Поднимаю взгляд на невозмутимую свекровь, которая отъезжает к столу, начиная собирать свои карты. — Я спрашиваю, что произошло? Как вы опрокинули стеллаж? — выхожу из себя, повышая голос.

Потому что невозможно просто так опрокинуть такую махину, особенно обессиленной старушке в инвалидном кресле.

— Он меня чуть не убил! — фыркает она таким тоном, словно это я его на неё опрокинула.

— Маргарита Альбертовна, как он мог упасть? — устало выдыхаю я. — Он надёжно стоял.

— Значит, ненадёжно. Я потянула книгу, и он упал. Хорошо, я вовремя отъехала.

— Какую книгу? — медленно подхожу к упавшему стеллажу. Моё сердце, которое только что билось в панической атаке, теперь замирает в холодном спокойствии. — Все книги стояли на верхних полках. Вы до них не дотягиваетесь.

Маргарита Альбертовна медленно, с наигранным спокойствием укладывает свои карты в резную шкатулку.

— Почему с верхней? Я хотела взять с нижней, задела стеллаж коляской, он пошатнулся, я успела отъехать, пока эта старая рухлядь не развалилась, — теперь в её голосе нет уверенности и привычной надменности. Она словно оправдывается, начиная бегать глазами. — Да и чёрт с ним. Собери книги, а стеллаж выкинь, — указывает мне. — Антон скоро приедет. Ужин готов? — переводит тему, выдавливая из себя улыбку.

Опускаюсь на корточки, начиная собирать книги.

— Маргарита Альбертовна, может, уже прекратим этот цирк? — не выдерживаю я, но голос холодный и спокойный. — Я не слепая.

— О чём ты? — хмурит она брови.

— О том, что я не раз замечала, как вы двигаете ногами, в них есть тонус. И вы встаёте с этой чёртовой коляски, когда никто не видит! — голоса не повышаю, но тон мой становится почти стальным. — Я давно замечаю, что многие вещи, недоступные вам, оказываются не на своих местах. Вы не такая беспомощная, какой притворяетесь. Зачем вы это делаете?

Тишина. Продолжаю собирать книги и мелочи, складывая на стол. Мне не надо смотреть свекрови в глаза, чтобы понять, что она в замешательстве. И если раньше я ещё полагала, что у меня психоз и паранойя, то теперь уверена - нет, я ещё не сошла с ума. Маргарита Альбертовна никогда не терялась, ей всегда есть что сказать.

— Бедная девочка, — наконец выдыхает она притворно-ласково, что выводит меня из себя. — Ты не только бесплодна, а ещё и больная на голову, — выдаёт она. — Ты же медик, проконсультируйся что ли у психиатра, попей таблеток каких-нибудь, ты меня пугаешь. Я поговорю об этом с Антоном.

Меня словно окатывают ледяной водой с головы до ног. Всё в стиле этой семейки - перевалить всю ответственность на меня, сделать из меня дуру, жертву и на это давить.

— Я не сумасшедшая! — повышаю голос, упираясь ладонями в стол, смотря этой симулянтке в глаза.

— Я не сказала, что ты сумасшедшая. Это всё усталость, ты много работаешь.

— Хорошо, дайте мне сюда ваши ноги. Я проверю, — обхожу стол и хватаюсь за коляску, желая отодвинуть её.

— Что ты делаешь?! — начинает кричать свекровь, цепляясь за стол и не позволяя себя отодвинуть.

— Я проверю ваши мышцы и рефлексы, и если я не права, я извинюсь перед вами, — сквозь зубы проговариваю я, дёргая чёртову коляску.

Нервы сдают, мне кажется, я действительно сошла с ума. Я устала от этого издевательства над моей психикой.

— А-а-а! — начинает визжать свекровь, словно я пытаюсь её убить. — Ты действительно ненормальная! Отойди от меня! Отойди!

— Прекратите истерику, дайте я посмотрю ваши ноги!

— Что здесь происходит?! — позади раздаётся