Два шага до проблем - Татьяна Любимая

— Может быть. Слушай, Свет, давай не будем о Виталике. Такой день хороший…

— Ну давай. Слушай, Варь. Мы тут с Ромкой в гостях у одного знакомого были. Он один живет. У него запущено в квартире все как-то, женской руки совсем нет. Пыли по горло. Хочешь, я договорюсь, ты у него окна помоешь? Я сама хотела, но свои-то только с подходящим настроем моешь, а тут чужие. А у него зарплата хорошая, он заплатит сколько скажешь. Как ты на это смотришь?

— Свет, ты что! Конечно, договаривайся, я с удовольствием. Мне деньги лишние не будут.

— Отлично. Я тогда прямо сегодня позвоню ему и тебя сразу наберу.

— Буду ждать!

Еще одна хорошая новость на сегодня.

Мы со Светой прощаемся, расходимся по домам. Жаль, что день заканчивается. Сегодня добрая его половина была для меня сказкой. Дома меня ждет прежний быт. Нет, не так. Не прежний, а несколько другой.

Виталя, как устроился в клуб, перестал пить. Отработав несколько смен, принес домой крупную сумму денег, сказал, что аванс выдали. Я удивилась щедрости его работодателя. Интересно, если это аванс, то какова сумма целой зарплаты? Виталя не ответил, только загадочно поулыбался. Зато в доме появились продукты, стало легче планировать будущее. Семейная жизнь относительно наладилась.

Разговор о разводе я на время отложила. Впереди зима, и уходить в никуда с маленьким ребенком страшно. Но я по-прежнему работаю и откладываю при любой возможности заработанные деньги, чтобы чувствовать себя увереннее в будущем.

15

Варя

— Виталик, мы дома! — кричу с порога.

Усаживаю Егорку на пуфик у двери. Придерживаю его, чтобы не упал, пока я быстро раздеваюсь и скидываю обувь.

Из нашей комнаты доносится негромкая музыка — играет тяжелый рок — любимые треки Виталика.

— Зайчик, а папа наш занят. Пойдем-ка посмотрим, чем он там занимается?

Снимаю курточку, шапочку и ботиночки с сына, подхватываю его на руки, и мы идем к нашему папе.

При включенной настольной лампе Виталик сосредоточенно занимается ремонтом утюга. Его отдали ему на починку еще месяца три назад, и у мастера все руки не доходили починить.

А вообще та куча мелкой техники, что грудой лежала под столом и возле, заметно поубавилась — муж взялся за ум, ремонтирует и раздает хозяевам уже работающее добро.

Виталя бросает на нас с Егоркой короткий взгляд и снова утыкается в микросхему несчастного утюга.

— Привет! — по привычке ворошу свободной рукой челку мужа. — Что делаешь?

— Работаю, — недовольно бурчит в ответ, встряхивает головой, чтобы сбросить мою руку. — Варь, не отвлекай, а? И так эта хрень весь мозг сломала, чуть со психу в окно не выкинул.

— Не получается?

— Говорю же.

— Есть хочешь?

— Угу.

— Котик, а ты можешь с Егоркой поиграть, пока я ужин сварганю?

— Посади его в кроватку, игрушек дай. Че он маленький, что ли?

— Маленький, Виталь, маленький, — парирую с досадой. — Ему общение нужно, новые впечатления, разговоры для развития. Он со мной и так круглосуточно, а тебя видит редко. Ты им вообще не занимаешься, как будто у нашего сына отца нет. А мальчику нужен папа, он для него авторитет, пример для подражания. Только представь, пройдет лет десять-пятнадцать, и вы с Егоркой вот так на пару будете ремонтировать ваши утюги и чайники или изобретать вечный двигатель.

— У-у, заладила опять свою песню. Что мне с ним делать? О чем разговаривать? Он же не понимает ничего, только слюни пускает. Вырастет — поговорю.

Отношение Виталия к Егорке обижает до глубины души. Конечно, я не вижу его рядом с собой или с сыном через несколько лет, но сейчас-то мы живем вместе. Мы все еще семья. Обидно до слез, что муж такой непробиваемый. Чурбан бесчувственный. Увы.

— Виталя, Егор у нас умненький, хоть и маленький. И вообще дети различают голоса родителей еще в утробе матери. И все понимают, только сказать сразу не могут.

— Я откуда знаю, что и кто ему говорил, пока он в утробе своей кукушки был? Там, может, вообще наркоша или маньяк в родоках.

Я задыхаюсь от услышанных слов.

— Как ты может такое говорить, Виталя? Как ты думать можешь о таком?

И если Виталя позволяет себе озвучивать свое мнение, то я в аффекте тоже теряю берега:

— А у нашего сына отцом был алкаш непросыхаемый и изменщик в придачу. Наверное, потому он и не захотел увидеть этот мир, раз у него такой отец!

— Варя! — муж психует, срывается на крик. Подскакивает с места, нависает надо мной грозовой тучей. Сжимает и разжимает кулаки. В серо-голубых глазах вспыхивает бешенство.

Я в страхе отступаю назад. Виталя ни разу в жизни не поднимал на меня руку, но и такого разговора, с обвинениями, претензиями, тоже никогда не было.

Егорка напрягся у меня на руках — готов заплакать на повышенный тон отца.

— Тише, тише, зайчик, — шепчу ему на ушко, поглаживая успокаивающе по спинке. Прости, сынок, что ты все это слышишь.

— Я сколько перед тобой должен извиняться? — продолжает накалять воздух муж. — Ты мне всю жизнь будешь припоминать? Ну прости, что накосячил, не святой я, да! Но я принял чужого пацана, а меня теперь все рогоносцем называют, потому что он, — Виталя тыкает пальцем в животик Егорки, я отступаю назад, отворачиваю сына от мужа, прикрываю телом, — не похож на меня. Думаешь, мне это нравится?

— Если бы мне снова пришлось пережить все, что тогда было, я бы поступила точно также, — говорю тихо, но твердо, потому что это — чистая правда.

— Тогда что ты от меня еще хочешь?

Резким взмахом мужской руки на пол летит несчастный разобранный утюг. Бело-голубой корпус лопается, мелкие детали и болтики откатываются в разные стороны. Егорка заревел — испугался.

— Ничего, Виталя, я от тебя не хочу, — в отчаянии перекрикиваю рев сына, крепко прижимая маленькое тельце к себе. — Ни сейчас, ни в будущем. Я думаю, нам лучше развестись и забыть друг друга.

— Да пожалуйста! Шуруй куда хочешь! Первая приползешь через два дня.

— Я уйду при первой же возможности. Но не забудь, что часть этой квартиры куплена на деньги от продажи дедушкиного дома.

— Ну и забирай свою часть, — скалится муж, вдруг спокойно садясь на стул и откидываясь на спинку. — Мелом делить будем или как?

— Или как, — разворачиваюсь и ухожу в детскую с плачущим Егоркой на руках.

— Форму мне постирай! — слышу в спину жесткое. — И жрать приготовь.

Настроение гадкое. В груди клокочут опустошение и безысходность. Мы не сказали друг другу лишнего, только правду,