Два шага до проблем - Татьяна Любимая

— А ты, дуреха, и поехала. Разве можно так, не подумавши? Почему с врачом не посоветовалась? И как тебя муж отпустил?

Потому и уехала, что не держал...

— Так, новая схватка, давай, девочка, соберись. Тужься, еще тужься. Еще.

— Не могу, а-а-а, больно, а-а-а!

Несколько часов изматывающих схваток лишают сил. Не то, что тужиться, дышать не могу. Болит все тело, кости выворачивает. Молю всех святых только об одном — чтобы с малышом все было хорошо. Потому что рано. Слишком рано начались роды. Вдали от города, в родной деревне, где вместо больницы с полным фаршем только фельдшерский пункт с одним врачом и медсестрой в штате.

На лоб опускается мокрое полотенце. Полина, медсестра лет сорока с крашеными в красно-коричневый цвет волосами, выбившимися из-под шапочки, помогает доктору. Точнее, не мешает. Я слышала во время схваток, как Галина Михайловна отчитывала Полю за то, что она с утра успела принять на грудь. И сейчас женщина стоит рядом, а я чувствую от нее слабый запах спиртного.

— Всем больно, так Господь велел. А ты терпи, тужься, еще, еще разочек… Это делать детей приятно, а рожать... Так... Вот-вот… умничка, мамочка, все... у нас мальчик.

Я расслабляюсь с облегчением — волна разрывающей на части боли ушла. В низу живота только ноющий пульс и чувство опустошения.

Родила. Сын. Мы с Виталиком мечтали о сыне.

— Молодец, Варенька, отдыхай пока. Полина, присмотри за мамочкой.

Я слышу возню докторши, лязг инструментов и… ничего больше. Поднимаю голову, смотрю в оплывшее лицо Полины. Она держит меня за запястье, как будто считает пульс, сама не отрывает глаз от Галины Михайловны. Переминается с ноги на ноги, ее пошатывает.

— Что там, Полина? Почему так тихо?

Не отвечает, поглаживает руку. Галина Михайловна скрывается за ширмой.

— Галина Михайловна? Что с ребенком? Почему он молчит? Скажите что-нибудь!

Мой вопрос виснет в оглушающей тишине. Время останавливается. Что-то страшное, ужасное надвигается, давит на грудь, забирает воздух из легких. В глазах темнеет. Я против воли проваливаюсь в черную бездну. Свет где-то там, высоко над головой. Не могу выбраться. Сил нет.

В нос ударяет запах нашатыря. Волна ужаса накатывает снова. Не знаю, сколько я была в отключке.

— Что… с моим сыном? Скажите… пожалуйста…

Галина Михайловна выходит из-за ширмы. Между бело-голубой маской и кипенно-белой медицинской шапочкой потухший взгляд.

— Варенька… — безжизненный голос, — у малыша не было шансов…

— Нет, — губы растягиваются в неверящую улыбку. Это шутка. — Не-ет, — машу головой, — вы ошиблись. Он жив. Зачем вы обманываете? Помогите ему! Дайте мне, я сама!

Дергаюсь, чтобы встать, посмотреть на малыша. Он там, за ширмой, я знаю.

— Варя, тише! Поля, держи ее!

Полина наваливается телом сверху, держит за плечи. Она сильная, а у меня после нескольких часов схваток и родов сил нет.

В вену впивается иголка. Тело обмякает, я снова проваливаюсь, на этот раз в белоснежное облако эйфории…

Лежу в палате. Одна. Ни на что не реагирующая — ни на врача, ни на медсестру, ни на звонки мужа. Даже сообщения не читаю, которые вскоре перестают звучать — телефон разрядился.

Есть не хочу, пить не хочу. Дышать и жить тоже. Физическая послеродовая боль ничто по сравнению с болью в груди.

"Не было шансов..."

"Не было шансов..."

Как страшно...

Слышу плач ребенка. Тоненький такой, жалобный. Закрываю голову подушкой, укрываюсь одеялом — не хочу слышать, не могу. Очевидно, схожу с ума, потому что мое укрытие не спасает...

За окном ночь, в палате я одна, а ребенок плачет где-то в здании и успокоить его некому. А он плачет и плачет.

Кое-как встаю с кровати, иду по стеночке на звук. В коридоре полумрак от двух тусклых лампочек и нет никого. Дохожу до другого крыла больницы. Плач становится громче и отчетливее, я уже близко. Остается сделать два шага до приоткрытой двери, в щель от которой в коридор льется неяркий свет одинокой лампы.

Бокс для новорожденных. Малыш лежит в люльке. Один, в пеленки серые замотан. Личико красное от крика. Маленький такой, беззащитный.

— Эй, ты чего, малыш? Испугался, что один в палате остался? Или мокренький?

Дрожащими руками разворачиваю пеленки. Мальчик. На ручке бирки нет, на люльке тоже. Перевязанный пупок измазан зеленкой — недавно обрабатывали. Малыш засучил ручками и ножками, плакать перестал, прислушивается к моему голосу.

Мокрый.

— Ты чей, зайчик? Где мамочка твоя?

Меняю пеленки. Не получается замотать туго, навыка нет.

Беру мальчика на руки, присаживаюсь с ним на кушетку. Трогаю крохотные пальчики, умиляюсь ноготочкам, поглаживаю головку с черным пушком, розовые щечки. Гулю с нежной улыбкой, а он слушает мой голос. Хорошенький такой. Одинокий. Так до утра мы с ним и сидим в его палате. Я разговариваю с ангелочком, качаю на руках, песенки пою, а он слушает, зевает, засыпает, прижатый к моей груди.

Утром в палату входит Галина Михайловна.

— Вот ты где, а я тебя потеряла.

Увидела спящего на моих руках ребенка, головой покачала. Я отворачиваюсь от нее, прячу малыша, укрываю собой.

— Положи мальчика, Варя, иди в палату, — строго бросает мне врач.

Качаю головой. Не могу.

— Где его мать?

— Ничей он. Мать-кукушка подбросила на порог, даже записки не оставила. Сегодня буду в полицию звонить, пусть в дом малютки везут.

— Галина Михайловна, родненькая, не надо полицию. Это мой мальчик. Мой сынок. Отдайте, мне его, пожалуйста.

Галина Михайловна присаживается рядом. Уговаривает меня тихим голосом, словно кто-то может подслушать:

— Варя, я не могу, это подсудное дело. Я два года как на пенсии, ты понимаешь о чем просишь?

— Никто не узнает об этом никогда, честное слово. Не зря же мне дедушка приснился, сюда позвал. Значит, так нужно было… — слезы градом текут по щекам. Не стираю — боюсь убрать теплые руки от спящего младенца. — Галиночка Михайловна, вы же любили моего дедушку. Ради него, пожалуйста... - прошу шепотом.

В палате тихо, только слышно мерное сопение грудничка. Склоняюсь к нему головой, прижимаю крепче. Укрываю собой как курочка-наседка своих птенчиков.

— Чужой ведь он, Варенька. Не сможешь.

— Не чужой, Галина Михайловна! Не чужой. Мой!

Врач молчит, а я не знаю, как еще ее убедить, что так будет правильно.

— Молоко есть?

Машу сначала отрицательно, потом киваю счастливо — есть!

— Покорми как проснется.

17

Варя. Настоящее время

В назначенное время я стою перед дверью мужчины, адрес которого дала мне подруга. Дверь железная, без глазка, только с номером квартиры.