После развода. Шанс вне расписания - Марьяна Карпова

Он взял растения, их пальцы едва коснулись. Артём замешкался, не зная, куда их поставить, хотя место им Вероника уже определила.

— Спасибо. Проходи. Пахнет, наверное, как в столовой.

— Пахнет домом, — поправила она, снимая пальто и оглядываясь. — Давай я тебе помогу. Надо было включить вытяжку, направляясь в сторону кухни, напомнила Вероника.

— Я включил, но не на полную мощность. Думал, достаточно.

— Ничего, сейчас исправим, хотя запахи восхитительные, — улыбнулась Вероника и вдруг замерла, прислушалась.

Дом, который она знала до последнего винтика, был другим. Его наполняли тёплый свет, запахи еды, тихая музыка, льющаяся откуда-то из невидимых колонок. Это было не выставочное пространство. Это был настоящий живой дом. Её творение дышало.

— Ты… включил музыку, — неуверенно произнесла она, узнавая мелодию.

— Да. Кажется, это то, что ты любила.

Артём не сказал, что переслушал все их старые плейлисты, чтобы найти те самые треки.

Они прошли на кухню. Вероника увидела казан, хаос на столе, его сосредоточенное лицо. Уголки её губ дрогнули.

— Ты и, правда, готовишь.

— Пытаюсь. По рецепту Аллы Викторовны. Она сказала, что если испорчу плов — сама приедет и прибьёт скалкой.

— Мама… звонила тебе? — в голосе Вероники прозвучало изумление.

— Я позвонил ей. Рецепта же я не знал.

Она медленно покачала головой. В её глазах было что-то вроде уважения. Артём ради этого вечера даже позвонил тёще, с которой не особо ладил.

— Ну что, показывай, что получилось, — сказала она, подходя к плите и заглядывая в казан с видом профессионального шеф-повара. — Рис ещё не закладывал?

— Сейчас, — Артём взял миску с замоченным рисом.

— Стоп, давай я тебе помогу. Надо слить воду, а потом…

Они стояли рядом у плиты, и за несколько минут всё изменилось — стало легко и просто. Артём внимательно слушал Веронику и делал то, что она подсказывала: Добавь зиры… больше… теперь барбариса… не перемешивай, накрой крышкой, пусть томится. Надо будет добавлять понемногу воду…

Когда плов был готов и они сели за большой дубовый стол на кухне, почему-то не захотели перемещаться в столовую. На кухне было как-то уютнее.

Артём налил вино — то самое, из погреба. Они чокнулись. Звон бокалов прозвучал оглушительно громко в тишине.

— За дом, — сказала Вероника.

— За дом, — повторил он, а потом добавил:

— За наш дом, ведь он стал таким, потому что мы оба принимали в этом участие.

Первые несколько минут ели молча, оценивая вкус. Плов получился… съедобным, но далёким от совершенства. Уж точно не шедевром.

— Нормально? — спросил он, и в его голосе прозвучала лёгкая неуверенность, которая сводила её с ума и трогала одновременно, потому что была совсем не свойственна Артёму. Тому, которого она вычеркнула из своей жизни шесть лет назад.

Сейчас Артём был совсем иным, его Вероника только узнавала.

— Лучше, чем я ожидала, — честно сказала она. — Мама бы одобрила. Почти.

Они засмеялись. И этот смех выстроился мостиком между ними.

После ужина они перешли в гостиную, к камину. Вино и тепло огня сделали своё дело. Разговор, наконец, пошёл не о работе, не о прошлом, а о настоящем. О смешном случае с поставщиком люстр, о том, как Саша-прораб чуть не упал с лесов, пытаясь поправить на стене ту самую невероятную многослойную панель — финальную точку в оформлении гостиной, о глупом сериале, который она смотрела на днях. Обычные, простые разговоры. Те, из которых и состоит жизнь.

И тогда, в паузе, глядя на огонь, Артём произнёс то, что хотел и, наверное, должен был сказать. Без пафоса, без заранее подготовленных речей.

— Я не прошу прощения. Потому что знаю — некоторые вещи не прощаются. Их можно только принять как факт. Как шрам. Я принял. Принял, что я — человек, который причинил тебе невыносимую боль. И что эта боль — часть тебя теперь. И часть меня тоже.

Он не смотрел на неё, а говорил, глядя на пламя в камине.

— Я не буду обещать, что так никогда не поступлю. Обещания — это только слова. Я могу только доказывать каждый день своим присутствием, своей работой над ошибками, своей готовностью быть рядом, даже если ты снова пошлёшь меня к чёрту, что я изменился, готов меняться… Я заслуживаю твоего доверия снова? Нет. Я могу только надеяться, что однажды ты рискнёшь дать мне шанс... Не потому, что я этого достоин. А потому, что… потому что то, что между нами, оно не умерло. Оно превратилось во что-то другое. Может быть, в нечто более сильное. И я хочу исследовать эту новую территорию. С тобой. Если ты захочешь.

Артём говорил немного сбивчиво, но Вероника понимала его. Слова отзывались в сердце и в душе.

Он замолчал. В камине упало полено, рассыпав сноп искр.

Вероника смотрела на его профиль в отблесках огня. Она думала не о его словах, а о том, что было между строк. Он предлагал не вернуться назад. Он предлагал начать заново. Не с чистого листа — они исписали его слишком основательно. С нового этажа, фундаментом для которого стали все эти месяцы борьбы, работы, боли и прорывов.

Она поднялась, вышла из гостиной, потом вернулась.

Артём ждал решения Вероники, хотя не совсем понимал, что она хочет, почему вышла и зачем… В какой-то момент у него мелькнула мысль, что она может уйти из дома, но отогнал её…

Вероника вернулась, села рядом с ним на диван и открыла бокс с альбомом. Пролистала альбом до конца, до своего вчерашнего рисунка — двух силуэтов у реки.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть, — сказала она, глядя на рисунок. — И не знаю, смогу ли доверять так, как раньше. Но я знаю другое — последние несколько месяцев, с тобой, в этом доме… это была настоящая жизнь… за все годы после твоего ухода. Да, было больно. Было страшно. Было невыносимо сложно. Но я… чувствовала. А до этого я просто существовала.

Вероника повернулась к Артёму.

— Я не хочу назад, Артём. Назад — это ад. Я не могу и не хочу туда. Но я… готова посмотреть, что будет, если мы попробуем идти вперёд. Не сразу вместе. Сначала рядом. Параллельными курсами. Со всеми нашими шероховатостями, тревогами и этим чёртовым сложным прошлым.

Она протянула руку к его лицу. Коснулась пальцами щеки, лба, где пролегла глубокая морщина, которой раньше не было.

— Я боюсь, — призналась она шёпотом.

— Я тоже, — честно ответил он, прикрыв глаза от избытка эмоций,