Поглощающий - Ава Торн

лодыжек. Его собственная тучность предала его: вес тянул его вниз так, что конечности почти полностью лишились крови. Его лицо над белыми путами побагровело, а глаза выкатились, когда он узнал сначала меня, а затем ее. Сквозь кляп из паутины на его рту прорывались приглушенные звуки: мольбы, угрозы, молитвы глухим богам. Меня это не особо волновало.

Рядом с ним молодой, с руками, склонными к творчеству, представлял собой еще более жалкое зрелище. Я связал его слабо, оставив рукам свободу движений, чтобы он мог вырываться. Лицо парня заливали слезы и сопли, все его тело тряслось, когда он смотрел на ее приближение.

Я чувствовал на них ее запах. Знал, что они были главными виновниками ее страданий. Пустота внутри меня умоляла сожрать их, как я сожрал многих других, но новое ощущение — то, что пробудила она — позволило мне лишь покалечить их, сохранив для истинного правосудия.

Какими другими они, должно быть, казались ей сейчас — эти мужчины, которые выглядели такими могущественными, когда удерживали ее силой, довели ее до такого отчаяния, что она продала себя кошмарному созданию, чтобы их уничтожить. Но они были всего лишь людьми, в отличие от нее. Теперь уже в отличие от нее.

— Они все еще живы, — сказала она, и я услышал дрожь в ее голосе.

— Свежее мясо быстро портится, — объяснил я, прислонившись к колонне, чтобы понаблюдать. — Я подумал, ты бы предпочла, чтобы они были… в сознании.

Она остановилась перед крупным, ее лицо было нечитаемым. О чем думает моя змейка? Ее рука поднялась и очертила воздух рядом с его лицом, не касаясь его. Он попытался проследить за ее движением, его шея напряглась в шелковых путах.

— Он любил бить меня ногой вот сюда, — сказала она, указав на свои ребра. — Однажды сломал три. Сказал, что это чтобы научить меня правильной осанке.

Я щелкнул жвалами в знак понимания, но промолчал. Это был ее момент, который она могла использовать или упустить.

На полу, там, где ее обронил владелец, лежал меч — одно из множества разбросанных орудий, оказавшихся бесполезными против меня. Она наклонилась, чтобы поднять его, проверяя вес неумелой рукой. Клинок поймал свет факела, когда она вернулась к этому животному.

— Ты всегда говорил, что боль поучительна, — сказала она ему, и ее голос был спокоен, как глубокая вода. Я сдержал звук удовлетворения. — Позволь мне вернуть тебе этот урок.

Клинок вошел прямо под его ребрами, направленный вверх с удивительной точностью. Его приглушенный крик прекрасно гармонировал с влажным звуком разрывающейся плоти. Но на этом она не остановилась. Она вытащила клинок и ударила снова, и снова. Она пробила артерию, и кровь брызнула на ее искаженное яростью лицо.

Сокрушительно.

Мне страстно хотелось заключить ее в объятия, слизать всю эту свежую кровь с ее мягкой кожи, пока я бы снова погружался в ее теплую пизду, чтобы ее вкус и вкус ее мести слились воедино. Но для этого будет время позже.

— Это за каждую ночь, когда ты прижимал меня к полу. Это за ожоги. Это за то, что заставлял меня смотреть, пока ты… — Ее голос дрогнул, но рука не дрогнула. Кровь пропитала шелковые путы, растекаясь, словно пролитое вино по безупречно белой ткани.

Когда животное наконец затихло, она отступила назад, тяжело дыша. С меча капало на плитку. Я уже видел изменения — ее зрачки расширились и вытянулись, грудь вздымалась и опускалась скорее от возбуждения, чем от напряжения.

— Что ты чувствуешь? — спросил я с искренним любопытством.

Она задумалась, склонив голову в жесте, который бессознательно копировал мои собственные манеры. Очаровательно.

— Ничего. Я думала, это… заполнит что-то. Что мне станет легче.

— Потому что ты просто убила его. Убить может любой крестьянин с острой палкой. — Я подошел ближе, стараясь пока не касаться ее. — Ты ничего не почувствовала, потому что ничего от себя ему не отдала. Одна лишь смерть не приносит удовлетворения — его приносит поглощение.

Ее взгляд переместился на юношу, который частично высвободил одну руку и отчаянно царапал свои путы. Ужас мальчишки наполнил воздух, острый и опьяняющий. Он почти освободился, жалкое создание. Она медленно приблизилась к нему, и я с интересом отметил, как ее тело автоматически пригнулось к земле. Хищник, заприметивший добычу.

— Пожалуйста, — смог выдавить он, когда она потянулась к его путам. — Пожалуйста, я просто выполнял приказы, я никогда не хотел…

— Лжец. — Это слово вырвалось у нее с шипением. Она бросила меч. Она разорвала паутину голыми руками; я с удовлетворением отметил, что ее ногти заострились, а она даже не заметила, какая для этого потребовалась сила. — Тебе это нравилось. Нравилось оставлять свои маленькие метки, свои подписи на моей коже. Ты нашел других, когда я перестала тебя удовлетворять.

— Ты называл меня лунной шлюхой, — продолжила она, кружа вокруг него, пока он пятился на четвереньках. — Говорил, что из-за моей варварской крови я гожусь только для того, чтобы истекать кровью и трахаться.

Он попытался бежать. Было почти жалко смотреть, насколько медленно он двигался по сравнению с ней нынешней. Она настигла его в дверном проеме, и одна ее рука сомкнулась на его плече с силой, достаточной, чтобы раздробить кость. Его крик перешел во что-то более высокое, более первобытное, когда я услышал их хруст.

— Больше никаких ножей для тебя, — прорычала она, и тут же набросилась на него.

То, что последовало за этим, выходило за рамки простого насилия. Она впилась в него руками, которые уже не совсем можно было назвать человеческими; ногти разрывали плоть с эффективностью когтей. Куски его тела оставались в ее хватке, и она с отвращением отбрасывала их в сторону, прежде чем снова вцепиться в него.

Он попытался отбиваться, нанеся ей мощный удар в челюсть, который вчера свалил бы ее с ног. Сегодня она этого почти не заметила. В ответ она схватила его бьющую руку и потянула. Тошнотворный влажный хлопок отрыва от сустава на удар сердца опередил его вопль.

— Ты любил вырезать узоры, — тяжело дыша произнесла она, используя эти заостренные ногти, чтобы сдирать кожу полосами. — Позволь мне показать тебе, чему я научилась.

Я с восхищением наблюдал, как она планомерно разбирала его на части. Теперь в ее ярости было искусство — она целилась в места, которые причиняли наибольшую боль, но убивали медленнее всего. Когда он молил о пощаде, она силой открыла ему рот и вырвала язык. Когда он попытался уползти, она перерезала ему сухожилия с точностью прирожденного охотника.

Голод полностью завладел ею. Ее челюсть начала отстегиваться, а горло