Одержимые - Витольд Гомбрович

– Тогда не выбрасывайте.

– Но, может, лучше все же выбросить? Для чего бы он мог понадобиться?

– Тогда выбросьте.

Князь расплакался.

– Беда мне с тобой, Генрик! Ни в чем, никогда, нигде никакой помощи, понимания, утешения, облегчения, отрады!

– Князь, если вы станете меня донимать, я съеду из замка! – Холявицкий, уже не скрывая ненависти, глядел на старика, превратившего его жизнь в ад. Нет, не годится он в сиделки! И не выносит все эти идиотские разговоры – до чего же они его изматывают!

– Генрик, милый, не бросай меня! – вскрикнул князь в панике. – Один я тут ни за какие сокровища не останусь! В замке? Один? Никогда в жизни! Это нехороший замок, – добавил он тише и словно бы задумчиво.

– Почему? – спросил Холявицкий.

Он все еще надеялся, что князь проболтается о сокровищах. Порой секретарь подозревал, что Гольшанский разбирается в делах куда лучше, чем представляется со стороны, но нарочно – то ли по причине каких-то старческих бредней, то ли из вредности – прикидывается дурачком.

– Почему этот замок нехороший?

– В целом он хороший. Хороший. Но в нем есть одно нехорошее место.

– Какое?

– Есть одна… одна комната.

Тут князь стоял насмерть. Он ни за что не желал раскрыть, какая именно комната «нехорошая» и почему. Холявицкий думал, что здесь кроется какая-то тайна, и не раз пытался выведать у старика подробности, даже следил за ним, когда тот бродил по замку, но так ничего и не понял.

Место это, видимо, было связано для князя с каким-то страшным воспоминанием, потому что, говоря о нем, старик всегда закрывал глаза – верный признак крайнего ужаса. Вот и теперь он тоже зажмурился и долго ловил воздух бледными губами.

Наконец, словно невзначай, князь пробормотал:

– Да тут, знаешь ли, нечисть водится.

Холявицкий вздрогнул. Это была вторая излюбленная тема безумца. Он постоянно намекал на привидения, причем твердил об этом злорадно и настойчиво, хоть и с долей лукавства.

Холявицкому иногда казалось, что старик забавляется страхом своего секретаря, который тот не умел скрыть, – нервы его действительно были на пределе, и он жил в постоянной тревоге перед чем-то… неизвестным… таившимся в пустых залах. Так может, князь просто из вредности дразнит его, по-детски запугивая «страшным замком»? Но нет, видно было, что князь и сам боится по-настоящему, – неизвестно, что он себе нафантазировал и что ему мерещится, но выглядел он человеком, раз и навсегда напуганным до смерти и преследуемым неизбывным страхом.

Даже смех князя был излишне визглив – и, смеясь, он постоянно озирался, беспокойно обшаривая глазами темные углы.

Впрочем, Холявицкий знал, что и сам выглядит не лучше. Загадочная и гнетущая атмосфера замка действовала на них обоих.

Однако, наблюдая за князем с его вечной боязливостью, видя уловки, к которым тот прибегал из страха, и ужас в стариковских глазах, Холявицкий не мог избавиться от мысли, что в прошлом знатного чудака кроется нечто чудовищное. Его безумие, вероятно, имело свои конкретные причины, а не было одним только следствием постепенно прогрессирующего слабоумия.

Что же могло с ним случиться? Почему он кричит «Франек»? Что это был за Франек? О прошлом князя Холявицкий знал лишь то, что в молодости тот шумно и весело кутил по всем столицам Европы. Потом он женился, но жена умерла в родах. Тогда Гольшанский поселился в замке и с тех пор живет жизнью отшельника. Дали о себе знать наследственные черты натуры. Когда Холявицкий познакомился с князем несколько лет назад, тот выглядел уже точь-в-точь как сейчас и так же страдал от приступов ужаса.

Чего он так боится? Секретарь пытался расспросить Гжегожа, но от него толку было мало; впрочем, слабоумие князя было Холявицкому только на руку. Ведь именно поэтому хозяин замка, заметив ночью Лещука, принял его не за вора, а за «Франека», – видимо, любой молодой парень казался старику этим самым «Франеком», о котором он ни за что не хотел говорить.

– Князь, вам надо принять капли, – посоветовал секретарь. – Опять у вас нервы расшалились.

Он налил старику двойную дозу сильного снотворного и вернулся к Майе. Холявицкий был уверен, что после капель князь проспит до утра и можно будет перенести картины, не опасаясь привлечь его внимание. Он еще долго беседовал с Майей, а когда та ушла, спустился вниз и окликнул вполголоса:

– Гжегож!

– Чего? – отозвался старый камердинер из своей каморки у главной лестницы.

– Гжегож, пойдем со мной. Есть работа.

– Сейчас, только облачусь. Однако! Ночью-то…

– Быстрее!

– Сейчас, сейчас… Что еще за фокусы…

Камердинер терпеть не мог Холявицкого, но видел в нем будущего хозяина, поэтому предпочитал особо не задирать. Он вообще придерживался, так сказать, политики строгого нейтралитета. С князем не делился своими подозрениями относительно «махинаций» секретаря, однако и Холявицкому никаких сведений не выдавал.

– Откуда ж мне знать, – отвечал Гжегож, когда секретарь пытался что-нибудь выведать. – Я в господские дела не лезу, вот и не знаю ничего!

Холявицкий предпочел бы обойтись без помощи камердинера, но не хотел, чтобы тот заподозрил, будто нечто «замышляется» втайне от него.

– Поможешь мне, – сказал секретарь. – Нужно снять несколько картин и перенести в другое место.

– А на кой ляд? Столько времени себе висели, так и дальше пускай висят.

– Не спорь со мной! Я сказал – и точка! А князю ничего не говори. Я должен показать эти картины одному человеку. Они в плохом состоянии, надо бы подновить.

– Как же, подновишь такую мазню!

Тем не менее он принялся снимать картины, указанные Холявицким. Они убрали со стен почти все полотна, кроме нескольких – настолько уродливых, что никто бы и подумать не мог, будто они представляют какую-то ценность. Свернули пару гобеленов и ковров.

– Куда класть? – хриплым от пыли голосом спросил Гжегож.

Холявицкий задумался. Хорошо бы не таскать все это добро далеко, а спрятать где-нибудь поблизости, в надежном месте. Он вспомнил об угловой комнате, которую называли старой кухней.

Это было помещение, расположенное чуть в стороне, так что никто туда не заглядывал, но при этом в «кухне» имелись тяжелые дубовые двери, обитые железом и запиравшиеся на ключ.

– Пошли, – сказал секретарь. – Отнесем в старую кухню.

– В старую кухню? А почему в старую кухню?!

– А почему бы и нет? Что с тобой такое?

– Там… грязно.

– Да тут везде грязно. Ну, пошли. Ключ есть?

Он взял лампу и зашагал по узкому коридору; старик следом. Но когда они приблизились к дверям, камердинер