Одержимые - Витольд Гомбрович

До сих пор девушка не особенно задумывалась о целях его пребывания здесь. Она знала, что Холявицкий – секретарь князя и единственный человек, кроме камердинера Гжегожа, которого старый чудак терпит. Знала, что Холявицкий надеется получить в наследство несколько сот фольварков – остатки мыслочских владений, которые были разорены вовсе не так сильно, как считалось. Это еще ладно. О своем женихе Майя думала как о человеке жестком и беспощадном, но в целом порядочном.

Он может изображать преданность князю, чтобы завладеть его состоянием, но вряд ли способен на что-то такое… На поступки, которые подсказывала мрачная и демоническая атмосфера замка.

В самом деле, стоит здесь задержаться, как на ум сами собой начинают приходить мысли о преступлениях и жестоких злодеяниях. Чтобы просто не рехнуться в этих стенах, требуются невероятная стойкость и одновременно невероятная страсть.

Майя осознала, что недооценивала внутреннюю силу Холявицкого.

Ее пробрала дрожь. Через приоткрытую дверь она заглянула в соседнюю комнату: там царила темнота, лишь в окна сочился слабый свет. В углах шуршали крысы, и веяло запустением. Майя прислушалась к замку, к целой гамме таинственных шепотов и шорохов. Летучие мыши кружили за окнами.

«Стены… – подумала девушка. – Они, должно быть, толщиной метра полтора».

Вдруг вдали блеснул свет. Майя поспешно отпрянула.

Это возвращался от князя Холявицкий – спустя мгновение он вошел в комнату, держа в руке фонарь.

– Ну что? – спросила она.

– Ничего! Он дремлет почти круглые сутки. Просыпается каждые несколько часов и тогда зовет меня, чтобы убедиться, что я его не бросил.

– Значит, ты должен ходить к нему и по ночам?

– Конечно! Но уже недолго осталось! – Он наполнил свой бокал. – Может, ты тоже хочешь?

– Давай, – сказала она.

Он взял бутылку, но вдруг замер с бокалом в руке. Побледнел.

– Что с тобой…

– Ш-ш-ш… В замке кто-то есть.

– Где?

– Тише. У меня хороший слух. Здесь точно кто-то есть – чужой.

Рука его задрожала так, что вино выплеснулось из бокала. Майя напрягла слух, но ничего особенного не услышала.

– Тебе кажется, – прошептала она, но Холявицкий бросил на нее безумный взгляд.

– Точно… точно кто-то есть…

Внезапно они оба вздрогнули. В тишине пугающе отчетливо прозвучал крик князя – пять или шесть восклицаний, исполненных безумия, пронзительных, визгливых:

– Франек! Франек! Франек! Франек! Франек!

– Что это?! – вскрикнул Холявицкий. Он схватил браунинг и фонарь.

Майя побежала за ним – она ни за что больше не останется здесь одна! Они стремительно пересекли пустые залы. Холявицкий добежал до комнаты князя и скрылся за дверью.

Она услышала его успокаивающие интонации и протяжный, хриплый, беспомощный старческий плач, который быстро перешел в кашель. Майя спряталась в оконную нишу, чтобы никто не смог подойти к ней сзади. И снова услышала стон:

– Франек! Франек!

Холявицкий вышел из комнаты, сделал ей знак ждать и побежал вглубь замка. Спустя некоторое время он вернулся, и на лице его было написано сильное беспокойство.

– Здесь кто-то был. Князь кого-то видел! Потому и закричал. Этот кто-то, должно быть, вошел в его спальню, разбудил, а когда старик начал кричать, убежал. Это наверняка молодой парень. У князя такая мания – ему вечно мерещится какой-то Франек! Он терпеть не может молодых парней, потому что они напоминают ему этого Франека. Впрочем, вот доказательство того, что кто-то приходил. Смотри, я нашел перочинный нож.

Он положил на стол маленький складной нож с несколькими лезвиями.

Майя сразу его узнала. Этим самым ножиком Лещук чистил вчера после обеда яблоко.

– Ага!

Она моментально отвела взгляд и только тогда поняла, что сделала это нарочно, чтобы не сказать Холявицкому, чей это нож. Нет, это уж слишком!

– Я знаю, чье это, – назло себе в бешенстве сказала она. – Это ножик Лещука.

Холявицкий вздрогнул всем телом.

– Что ты говоришь?! Ты уверена, что это его?

– По крайней мере, у него точно такой же.

– В таком случае все еще хуже, чем я думал.

Майя усмехнулась.

– Ты не преувеличиваешь? – спросила она насмешливо.

Она была готова к новой сцене ревности и даже желала ее спровоцировать – но, к ее великому удивлению, Холявицкий лишь пробормотал:

– Ты ничего не понимаешь. Идем со мной.

Он снова повел ее через те покои, где они недавно побывали, однако, не доходя до комнаты князя, свернул направо в боковую галерею. Она была длинной и с высокими сводами – в слабом свете фонаря Майя разглядела наверху остатки потускневшей росписи. Спотыкаясь о выбоины в каменном полу, они прошли по еще одной небольшой открытой галерее, затем свернули налево – и Холявицкий отпер тяжелую дубовую дверь.

На Майю дохнуло затхлостью. Холявицкий включил фонарь.

– Смотри! – сказал он.

Большой зал, своды которого опирались на центральную колонну, казался тесным, настолько его убранство контрастировало с тем запустением, что Майя видела в замке прежде. Вдоль свода тянулся широкий фриз, кое-где стершийся, с изображением батальных сцен. Стены были увешаны гобеленами, а на полу лежали два больших персидских ковра, посеревших от пыли. Вдоль стен стояли тяжелые ренессансные шкафы и резные сундуки, покрытые таким слоем пыли, словно их сотню лет не касалась человеческая рука. Несколько небольших полотен старых мастеров дополняли картину, которая, впрочем, совершенно не производила впечатления роскоши, – от нее, скорее, веяло тоской барахолки.

– И что? – спросила Майя, глядя на резные гербы над камином.

– А то, – ответил он, – что если я мучаюсь здесь уже два года, так только ради этой вот чертовой рухляди! Я раньше не говорил тебе о ней, потому что было незачем. Мыслочские владения действительно разорены, и из них уже ничего не вытянет даже сам дьявол. Но это – или я очень ошибаюсь – стоит миллионы. Говорю тебе – миллионы!

– Вот это вот – миллионы? – Майя скривила губы. – Ты уверен?

– Вот именно, что не уверен! – взорвался Холявицкий. – Я ничего в этом не смыслю, а нужно быть настоящим знатоком, чтобы хоть приблизительно оценить стоимость вон той, к примеру, картинки. Мебель – точно антиквариат, она находилась здесь лет двести. Но стоит это несколько десятков тысяч или несколько миллионов – этого я сказать не могу.

– Несколько миллионов?!

– Да! По крайней мере – по некоторым признакам – можно это предположить. Слухами, знаешь ли, земля полнится. Однажды Гжегож – камердинер, который помнит еще отца нынешнего князя, – сказал мне нечто в этом роде. Что, мол, старый князь, еще до того, как сойти с ума, хотел вывезти за границу несколько картин, чтобы покрыть долги по закладным. Я нашел упоминание об этом в его письмах – довольно туманное, но все же. И старичок