Одержимые - Витольд Гомбрович

– Наглец, – прошептала она. – Что он себе позволяет, этот… вор?

Вор!

У нее не было сомнений – Лещук хотел украсть деньги из шкафа. Совершить обычную кражу и скрыться с добычей. Да-да, он – заурядный воришка!

Майю изумляло, что внезапное открытие истинной натуры Лещука – плебейство, пошлость, грубость его поступка – могли так потрясти ее. Он стал ей настолько отвратителен, что пришлось пересилить себя, чтобы находиться с ним на корте.

Все в девушке содрогалось при мысли о нем. Возможно, именно это злополучное сходство между ними и делало его жалкую, пошлую бесчестность столь личной – Майя ощущала ее буквально кожей!

Когда они только познакомились, он не показался ей ни нечестным, ни вульгарным, ни расчетливым. Она думала, что тренер – парень хоть и простой, но порядочный. А теперь…

– Что он вообразил? Что?! Что я?..

Нечто подобное должно было случиться; минута слабости, которой она вчера, сама не зная как и почему, поддалась, должна была вскружить ему голову, распалить его, разнуздать и сделать фамильярным… В этом Майя была уверена.

Уверена потому… ну, потому что на его месте она и сама дала бы себе волю. Но девушка не допускала мысли, что он осмелится так нагло…

«Что ж, получил по заслугам, – с удовольствием подумала она. – Теперь будет знать».

Самое ужасное было то, что сегодня они оба имели бледный, невыспавшийся вид – и снова оказались удивительно схожи, теперь уже по причине одних и тех же переживаний.

Заметили ли постояльцы эту объединявшую их бледность? Связали ли одну усталость с другой?

«Надо сказать, чтобы он уехал, – думала она. – Надо дать маме понять, что он держался со мной неподобающе, а уж мама найдет способ быстро от него избавиться – тактично и учтиво. Да, одно мое слово – и уже сегодня его здесь не будет. Так и следует поступить! Мама не станет меня расспрашивать».

Но она знала, что ничего не скажет. Нет!

Майя не могла взять в толк, как могла вчера настолько забыться.

При воспоминании об этих мгновениях девушку охватывала такая злость на себя, что она начинала до крови кусать губы и сжимать кулаки… И где?! В шкафу! В шкафу с этим Лещуком! Нет, это был верх нелепости!

Да к тому же все длилось так долго… не меньше десяти минут! До самого ухода Холявицкого… Целых десять минут! Это даже хуже, чем если бы она с ним целовалась… Потому что поцелуй – это был бы каприз, обыкновенная скандальная выходка… а они стояли, держась за руки, в упоении, в забытьи… Это было всерьез… совсем как любовь…

Любовь с Лещуком!

И в довершение всего он слышал сцену, которую устроил ей жених! Узнал об их сходстве, если уже раньше и сам этого не заметил.

Значит, он должен остаться еще на несколько дней! Остаться, чтобы она смогла отплатить ему за все, что натворила! Показать ему, всем и самой себе, что он для нее пустое место!

– Он за это ответит!

Майя умылась холодной водой и спустилась вниз, уже равнодушная и ожесточенная. Когда она остановилась у окна в столовой, кто-то осторожно тронул ее за плечо. Девушка обернулась и встретила встревоженный, смущенный взгляд матери.

– Майя, – сказала пани Охоловская, опуская глаза, – мне кажется, от этого тренера мало пользы, а я бы в его комнате Марысю поселила.

Она возразила:

– Я бы предпочла, чтобы он остался еще на пару дней.

Пани Охоловская вздохнула. Этот постоянный, беспрерывный страх за дочь, такую красивую и такую непростую… Порой ей даже хотелось, чтобы та вышла замуж за Холявицкого, до такой степени пугали ее самостоятельность, скрытность и упрямство девушки.

Но мать не осмелилась расспрашивать и вернулась к хозяйственным делам, которые занимали почти все ее время. Издалека она видела, как Майя медленно и внимательно читает какой-то документ. Ах, и откуда только взялась эта пропасть между ними: ни поговорить, ни помочь, ни посоветовать…

А Майя в третий раз перечитывала письмо Холявицкого. Идти или не идти? Прежде она бы лишь пожала плечами… Но на сей раз что-то заставляло ее считаться с просьбой жениха.

Она хотела поладить с ним, восстановить отношения, обрести в нем опору. Холявицкий все же такой утонченный, это человек из ее мира – Майя остро ощутила потребность примириться с этим благопристойно выглядящим мужчиной своего круга.

К тому же ее распирало желание действовать. Ей требовалось что-то делать, такова уж была ее натура. Разволновавшись или испугавшись, девушка непременно должна была претворить энергию в конкретные действия. Поэтому она решила пойти; после ужина, когда уже стемнело, выскользнула из дома, накинув габардиновый плащ и положив в карман электрический фонарик.

Собак ей нечего было бояться, они ее знали, так что она могла вернуться даже глубокой ночью, не привлекая внимания: служанка Марыся, с которой Майя приятельствовала, обещала впустить ее через окно, когда та постучит.

Майя углубилась в лес; вокруг стояли ночные, совершенно черные сосны. Насвистывая, девушка быстро и взволнованно шагала вперед, окруженная тайнами темного леса. Она вдруг пришла в прекрасное расположение духа. Ночь и лес возбуждали ее, радовали и одновременно успокаивали, притупляя муки уязвленного самолюбия.

Но когда Майя оказалась на краю заболоченной равнины, окружавшей замок, по спине у нее пробежала легкая дрожь. Девушку поразила безысходность пейзажа.

Белесые клубы тумана стелились над разливом, над поросшими камышом топями, над островками кустарников. Не было конца этому смешению стихий – земли, воды и тумана, – в котором взгляд тонул и терялся, не умея найти опоры.

Туман поднимался почти к подножию стен, как всегда одиноких и горделивых. Слышавшийся в отдалении собачий лай звучал тоскливо, словно голос самого страдания.

Майя не боялась ничего, что можно встретить в жизни, но она боялась смерти. А этот замок, почти пустой и необитаемый, возвышавшийся среди вод, туманов и болот, был для нее как сама смерть; он казался существом угасающим, обреченным на гибель, обезумевшим от собственного величия, рушащимся под бременем веков, и воплощал собой дотлевавшую старость.

Майя не без тревоги вгляделась в одинокий огонек в окне угловой башни. И все же двинулась вперед.

Теперь девушка шла по гати, и ее окутывала совершенно особая туманная влажность. Здесь требовалась осторожность. Легко было сбиться с дороги и найти свою смерть в тех коварных местах, где твердая почва незаметно переходила в трясину.

Лишь спустя три четверти часа нелегкого пути Майя подошла наконец к замковой горе. В сущности, горой ее можно было назвать лишь по