Одержимые - Витольд Гомбрович

возраст северного крыла исчисляется едва ли не шестью столетиями. Но однажды в римской библиотеке я наткнулся на письма нунция Альмари, это семнадцатый век. И оказалось, что нунций во время своих путешествий по Польше навестил в Мыслочи князя Гольшанского. Так вот, рассказывая о замке, Альмари упоминает великолепные росписи, которые он якобы там видел. Это меня поначалу не слишком заинтересовало, так как я решил, будто итальянец попросту льстит магнату. Однако в архиве рода Радзивиллов, близких родственников Гольшанских, я нашел, тоже случайно, документ «Реестр выплаченных сумм», составленный в Мыслочи в восемнадцатом веке, и обнаружил там – господи боже мой! – вот какие пункты: «Художнику за обновление двух древних плафонов, расписанных Долабеллой… Реставрация и украшение двух картин Йорданса… одна из которых изображает Поклонение, а другая – Цереру»… Уверяю вас, когда я это прочитал, меня прямо-таки в дрожь бросило… Ладно, юноша, не буду вам объяснять, вы все равно не поймете! Скажу лишь, что стулья Габриэль д’Эстре, знаменитые стулья, которые она получила от своего любовника, французского короля Генриха Четвертого, также фигурировали в этой описи. А кроме того, шкафы Гуго Самбена! Представляете? А ведь там было перечислено только то, что надлежало реставрировать. Так сколько же еще бесценного антиквариата скрывается за этими стенами?! Что там внутри?! Какие чудеса?! Какие шедевры кисти и резца?!

Профессор, который только что упрекал Вальчака в страстности, теперь сам оказался в ее плену. Он был близок к слезам. Страсть старца и страсть юноши взглянули друг другу в глаза, не в силах понять друг друга, обе поглощенные лишь собой, почти незрячие…

– О! – воскликнул профессор. – Я должен это увидеть, должен прикоснуться к этому, должен точно выяснить, что там внутри. Ведь все это пропадает, разрушается с каждой минутой… Надо спасать, спасать!

– Сколько же может стоить такая картина? – спросил Вальчак.

– Смешной вопрос! – воскликнул профессор. – Такие вещи не оцениваются в деньгах. Но я вам скажу. Одна такая картина может стоить целый миллион!

– И что же – никто не знает, что там столько ценностей?

– Это-то меня и поражает! Каким образом в Польше сохранился такой оазис, такой никем не обнаруженный заповедник? Но я все понял, когда узнал, что на протяжении ста пятидесяти лет ни одно цивилизованное существо не допускалось за ворота замка. И что последние три поколения этой семьи – пьяницы, картежники, гуляки, люди, не имеющие ни малейшего представления о том, чем владеют, неспособные отличить ренессанс от готики. А раньше? Да разве эти господа хоть вот столечко разбирались в искусстве? Шедевры переходили от отца к сыну, и постепенно Гольшанские настолько привыкли к их присутствию, что просто перестали обращать на них внимание. Вдобавок всегда найдется секретарь, у которого имеются собственные причины не пускать в замок компетентного человека – под тем предлогом, что, мол, князь категорически это запретил!

Он понизил голос, подмигнул Вальчаку и вновь поинтересовался:

– Так где же мой бинокль?

– Говорят, секретарь князя – это пан Холявицкий, – заметил Вальчак, окидывая взглядом величественную резиденцию.

От подножия замка уже поднимались белесые испарения, отчего стены казались еще выше. Вдали небо окрашивалось последними лучами солнца, а внизу сгущалась плотная тьма.

Парень вздохнул, и неизвестно почему его снова охватила печаль.

– Пан Холявицкий, секретарь, кузен, администратор, уполномоченный, доверенное лицо, домочадец и управляющий имением! – насмешливо перечислил профессор. – Типичный экземпляр изысканного хама! Хам в обличье щеголя! Неотесанный франт! Хотя, может, там ничего и нет, может, все мои предположения ошибочны, – вдруг испугался он и выпучил глаза на замок, который, истаивая в надвигающейся ночи, одновременно отдалялся и словно бы увеличивался в размерах.

Собачий лай донесся от построек, разбросанных по склону замкового холма. А влажный воздух делался все более плотным и тяжелым, наливался туманом и, казалось, вот-вот был готов сгуститься в белесое марево.

Пронзительная окрестная пустота, малярийный, нездоровый климат, печаль и запустение заросших камышом болот, кое-где перерезанных гатями, – все это еще более усиливало ощущение трагизма и мистической таинственности древнего гнезда, обители вымирающего рода чудаков, медленно дряхлеющего и вымирающего вместе со своим замком.

Вальчаку делалось все более страшно, он боялся то ли призраков, то ли темноты, то ли еще чего-то, что могло неожиданно подкрасться к его ногам или выскочить из мрака и зарослей. У него была такая особенность – от радости он внезапно переходил к тоске, и тогда грусть и страх овладевали им безраздельно. А профессор тем временем не сводил глаз с темневшей громады замка, словно пытаясь взглядом преодолеть толщу стен.

Внезапно в одном из продолговатых окошек угловой башни вспыхнул свет. Странное дело, этот один-единственный, слабый, сиротливый огонек на фоне грандиозного строения еще более усилил ощущение пустоты: юношу передернуло при мысли, что на полторы сотни комнат там всего три человека – князь, секретарь и камердинер; три человека, которые бродят по пустым, темным, сырым покоям, среди ветшающих богатств…

– В этом окне всегда горит свет, – сказал профессор. – Это, должно быть, комната князя. Что ж, надо идти, мы и так опаздываем к ужину. Отсюда до усадьбы почти четыре километра. Теперь вы понимаете, юноша, – спотыкавшийся о камни Сколинский бурно жестикулировал, – зачем мне нужна ваша помощь. Наверняка есть какой-нибудь другой вход, не только через ворота; я знаю, что с западной стороны сте́ны сильно повреждены, а кое-где даже обрушились. Но вся трудность в том, что близко туда не подойти – увидят из окон. Я не хочу будить подозрений. Поэтому, юноша, вы должны мне помочь, за что, впрочем, получите награду. От вас требуется ночью подобраться к замку под прикрытием тумана и хорошенько разведать пути подхода. На следующую ночь мы отправимся туда вместе, и, если получится, я осторожно проинспектирую эту свалку рухляди. По крайней мере, буду знать, стоит ли предпринимать дальнейшие шаги.

– А если нас поймают?!

– Тьфу! – сказал старик. – Что, уже празднуете труса?

Парень искоса взглянул на профессора, бодро семенившего рядом.

Он не воспринял предложение Сколинского всерьез. Нет, не стоит ему ввязываться в подобную авантюру – если его поймают, он навсегда себя скомпрометирует, и прощай тогда карьера теннисиста.

Поэтому если он и не отказал сразу, то лишь оттого, что испытывал к профессору симпатию; вдобавок все эти россказни раззадорили его дерзкое воображение. Черт возьми! Кабы не теннис…

«Надо сегодня же вечером поговорить с этой Майей, – решил он. – Узнать, что она думает о моей игре».

– Обсудим это позже, – сказал Вальчак профессору, когда они заканчивали оставленный для них в столовой ужин.

Часть гостей играла в бридж в маленькой гостиной. Оттуда доносился голос худой чиновницы, которая перемежала торговлю