Королева Вечности - Л. Дж. Эндрюс

В яростном порыве Ларссон отпрянул назад, схватившись рукой за голову. По губам стекала кровь, и нечто мясистое и твердое заплясало на моем языке. Боги. О боги. Я, разомкнув губы, выплюнула изо рта комок чего-то искореженного и окровавленного, заставив внутренности всколыхнуться и приготовиться исторгнуть зловонную рвоту.

Кусочек… кусочек его уха. Мне только что удалось откусить часть его чертова уха.

– Ах ты тварь! – свирепо прорычал Ларссон, и следом в лицо мне врезался его кулак.

Я рухнула на пол, а в глазах потемнело. Увесистые пинки и ощутимые удары градом сыпались на мое тело, причиняя бесконечную боль. На этот раз он точно собирался отправить меня в Иной мир.

Как же сильно я люблю тебя, Змей. Прошу, уничтожь его ради меня.

Ларссон со всей дури лягнул сапогом по ребрам, повалив меня лицом вниз на ледяной камень пола. Следующий пинок пришелся в живот, отчего меня стошнило, а после мучения прекратились.

Плотная пелена тумана заволокла разум, и больше всего на свете хотелось погрузиться в дарующее тенями забвение. Изнуряющий кашель разрывал глотку, но онемевшее от боли тело перестало чувствовать невыносимую агонию. В перерыве между приступами доносились невнятные звуки голосов, словно погребенные под бурным потоком.

В голове бешено пульсировало, однако чем дольше меня оставляли в покое, тем отчетливее доносились слова.

– Хватит ее избивать. – Сквозь замутненное жестокостью сознание прорвался резкий голос Фион. – Хеш прислал сообщение о Кровавом певце.

Тяжелые шаги Ларссона удалялись от меня, и его временное бездействие придало достаточно мужества, чтобы разлепить глаза. Хотя мир затянуло мутной пеленой, я смогла разглядеть темные пунцовые губы Фион.

– Боги, о чем ты только думал? – Фион осторожно прикоснулась к разорванному уху Ларссона.

– Пытался образумить шлюшку, – не моргнув глазом солгал он. – Она набросилась. Попроси кого-нибудь из эльфов узнать, есть ли здесь кандалы и почему, черт возьми, она по-прежнему на стороне Эрика Бладсингера!

– Требуется время, чтобы вырванные узы полностью угасли.

С грохотом захлопнулась дверь, и их голоса оборвались. Перекатившись на спину, я сильнее ощутила лихорадочную пульсацию в черепе и нескончаемую боль в теле. Не знаю, как долго мне пришлось пролежать в неподвижном состоянии, но все это время из пристроенной к спальне узкой уборной на голову лилась одинокая ленточка туманной ночи.

Прищурившись, я засомневалась, правильно ли трактую происходящее, но это напоминало туман Скади.

А потом он рассеялся.

Из груди вырвался очередной тяжелый вздох, но вслед за ним раздался неожиданный громкий стук, вынудивший меня принять сидячее положение. Бурно запротестовали избитые кости, но все же я заставила себя бросить взгляд через плечо на умывальную комнату.

– Черт побери, что это… дерьмо. Что это? – Раздались отборная брань и проклятия.

С неимоверным трудом поднявшись на колени, я хотела встать, но не успела, поскольку дверь скрипнула и из уборной выглянуло знакомое лицо.

С подбородка все еще стекала вода, а темные глаза расширились, стоило ему заметить меня. Дверь с лязгом распахнулась и в комнату шагнул Гэвин Искатель, все еще обретавший свою мощную и крепкую форму после изменения в воде.

Дыхание сбилось, и мысли разом покинули голову.

На заросшем щетиной лице Гэвина расплылась довольная ухмылка.

– Понятия не имею, как я здесь очутился, но, черт возьми, как же я рад вас видеть, моя королева.

Глава 8

Змей

Пронзительная боль утихла, оставив после себя тяжелую, непреодолимую и чертовски тягостную печаль. С тех пор как началась безжалостная война, с тех самых ночей, когда моя Певчая птичка приходила читать мне свои сказки, я наполнился ее светом, неземной красотой и великодушным сердцем.

Жгучая ненависть и необузданный гнев настолько поглотили разум, что я даже не замечал этого.

Казалось, что сейчас тело превратилось в пустую оболочку.

Ее отсутствие разом отсекло половину души.

Склонив голову, я уставился на свою обнаженную грудь: кровотечение прекратилось, но кожа осталась разорванной и воспаленной.

Стоило проболтаться о сердечных узах и упомянуть имя Ливии, как земной фейри впал в неистовство. Хоть я и был в полудреме, но сам повелитель земли потребовал увести меня, и Стиг вместе с воинами, стоявшими рядом, подчинился приказу.

Он рявкнул, распорядившись опасаться моей крови, но поселить меня в какой-нибудь запирающейся комнате, где-нибудь в форте.

Шагавший следом Тэйт торопливо объяснял на ходу все, что ему было известно о сердечных узах, пока стражники вновь не схватили его и в очередной раз не разлучили нас.

От мысли, что сердечная связь должна была быть нерушимой, образовался липкий и тяжелый ком в горле. Предполагалось, что она будет несокрушимой, но кто-то нашел способ разрушить ее, заставив навсегда исчезнуть, а взамен оставить лишь отголоски давних воспоминаний.

В голове царила полная неразбериха. Ноющая боль во время пути в какой-то момент лишила меня сознания, но я быстро пришел в себя, все еще оставаясь начеку.

Отчасти тянуло вновь погрузиться в сладкое небытие.

Меня окружала не та реальность, в которой хотелось бы прожить оставшуюся жизнь.

Осознание, что по-прежнему находящаяся в плену и подвергающаяся неизвестно каким пыткам Ливия, а мерзавец, поспособствовавший этому, остается на свободе, оставалось самым мощным призывом к немедленному пробуждению, к продолжению борьбы, к скорейшему возвращению ее домой.

Она должна освободиться и вернуться целой и невредимой.

Никогда прежде мне не доводилось испытывать подобных мучений, заставлявших колени подкашиваться. На протяжении долгих и томительных мгновений я едва мог ходить, едва мог дышать и почти молил Иные моря унести меня прочь.

Взглянув в запотевшее зеркало, висевшее на стене умывальника, я увидел себя: сальные кудрявые волосы, прилипшие ко лбу, щеки покрылись грязью, а на руках и груди проступили синяки, полученные от принца и воинов.

Я бессильно уткнулся лбом в прохладное стекло.

Моя Певчая птичка.

От мыслей о ней невыносимо защемило сердце, словно оставшиеся хладные узы жаждали вновь обрести свою половинку.

Плотно зажмурив глаза, я почувствовал незнакомое и весьма непрошеное жжение в глубине век.

О Боги, даже самые жестокие муки и бессердечные слова не вынудили бы меня пролить ни одной смехотворной слезинки в залах своих врагов. Как давно я не плакал? Оплакивал ли я свою мать или отца?

Чувство безнадежности снедало до костей, и горький плач казался едва ли не единственным верным шагом, однако это ничего не решило бы. Разбитому и сокрушенному человеку никогда не удастся вернуть ее.

Тыльной стороной ладони я стер грязь, шмыгнул