Когда ты проснешься… - Андрей Эмдин

в определенном месте в определенное время, нужно постоянно делать какие-то дела, встречаться с нужными людьми. Представляешь, какой оборот речи? «Нужные люди». Как инструменты. И у каждого инструмента есть свои особенности. Этот богат, этот глуп, этот слаб, этот веселый, а этот заставляет нас грустить. С этим нельзя флиртовать, а с этим чуть-чуть придется. На этого можно надавить, а с этим стоит держать ухо востро. Не люди, а какие-то манекены с ярлыками. Никакого волшебства. А здесь теплое море, солнце, простые люди, не лезущие в твою душу и не пытающиеся окунуть тебя с головой в свою. И вот огонечки эти еще, — она поводила ногой в воде, и огоньки закружились в неоновом водовороте, — волшебные. Ты веришь в волшебство?

Я глупо молчу, растерявшись от этого кажущегося на первый взгляд детского, но неожиданно глубокого вопроса. Широты восприятия мира большинства женщин, с которыми я раньше бывал на отдыхе, обычно хватало лишь на то, чтобы сформулировать свои претензии к сервису отеля. Окажись они со мной на этом острове, уже на второй день свели бы с ума, жалуясь на жару, слишком тесный номер и недостаточную светскость отдыхающего здесь общества. А тут незнакомая девушка вместо того, чтобы попытаться выяснить, в каком районе расположена моя квартира в Москве и в каком классе номера я остановился, спрашивает, верю ли я в волшебство.

— Я не верю в сказочное волшебство, — честно отвечаю я. — Но верю в право каждого человека считать волшебством все, что ему захочется. Чтобы стать волшебником, не обязательно уметь творить чудеса. Мы становимся волшебниками, когда начинаем находить чудеса в повседневных явлениях. Волшебник — это лаборант в фотоателье. Он видит чистый лист бумаги, а потом с помощью специального раствора позволяет на этом листе проявиться фотографии. Он не оценивает композицию кадра, не оценивает натуральность эмоций людей на снимке. Его задача — родить на свет изображение, чтобы другие его увидели. Наверное, если смотреть на мир так же, как этот проявщик, без ожиданий и оценок, то мы увидим для себя много волшебства.

— Проявщик, да… Или скульптор, — вдруг подхватывает Оля. — Создает ли скульптор фигуру из камня или просто освобождает от лишнего уже существующий в куске камня образ?

— Или так, — соглашаюсь я, подумав. — Так даже поэтичнее.

— Ты забавный, — говорит Оля, — с тобой будет нескучно.

Смущенно пожимаю плечами, и мы еще некоторое время молча наблюдаем за игрой света в воде. Потом Оля, опершись рукой на мое плечо, поднимается и потягивается, разминая затекшую спину.

— Наверное, мне пора отдыхать, — произносит она сквозь зевок. — Я устала.

— Ты чувствуешь себя уставшей? — удивляюсь я, вспомнив свое невероятное ощущение бодрости, не отпускавшее меня с момента пробуждения в самолете до самой ночи.

— Да, я направилась сюда сразу после работы. Меня выдернули внезапно, я даже не успела толком подготовиться.

«Похоже, Оля прилетела по горящей путевке», — думаю я, но ничего не говорю, а тоже поднимаюсь, подхватываю горящую лампу, и мы направляемся в сторону отеля.

Мы подходим к стойке портье, чтобы вернуть позаимствованный Олей фонарь. За стойкой дежурит тот же парень, с которым я познакомился в день своего заезда. Встретив нас с профессиональной любезностью, он принимает из моих рук старомодную лампу и желает спокойной ночи.

Поднимаемся на второй этаж. Оля живет в другом конце коридора, в комнате под номером два. Мы некоторое время неловко стоим у лестницы, потом обнимаемся, желаем друг другу приятных снов и расходимся.

Засыпая в необъятной кровати, я думаю, что еще никто в этом мире ни в дорогих отелях на лучших курортах, ни в лучших московских ресторанах, ни в самых дорогих клубах никогда не пытался узнать, верю ли я в волшебство. Люди все чаще измеряют любое волшебство цифрами. Но становятся ли голубые огоньки менее прекрасными оттого, что мы не можем их посчитать?

На следующее утро, спустившись к завтраку, неожиданно встречаю Олю в лобби. Она одета в похожие на мои белые свободные брюки и фирменную отельную рубашку, на которой Оля закатала рукава. Волосы собраны в хвост и оголяют длинную изящную шею. Оля о чем-то спорит с человеком за стойкой, и лицо работника отеля, сменившего ночью знакомого портье, выражает полное недоумение.

— Доброе утро. — Я подхожу к спорящим.

— Привет, Саша! — возбужденно здоровается Оля. — Представляешь, у них нет на острове никаких развлечений. То есть совершенно никаких: ни водных мотоциклов, ни дурацких надувных бананов, ни полетов на парашютах и дельтапланах!

— Мы не допускаем на острове того, что может производить шум и мешать спокойствию других отдыхающих, — поясняет портье.

Оля, видимо, не первый раз услышавшая это вежливое объяснение, кивает в подтверждение его слов.

— Видишь, Саш?

Благодарю растерянного служащего и за локоток отвожу от стойки разбушевавшуюся новую знакомую. Оля для вида протестует, а сама улыбается комичности масштаба устроенного ею скандала.

— Пойдем-пойдем. Не ты ли вчера мне говорила о расслаблении? И вот я застаю тебя с утра в самом разгаре боевых действий.

— Ай, — отмахивается Оля. — Мне просто хотелось вывести его из себя. Они все тут такие вежливые. Просят меня чувствовать себя как дома, а я, понимаешь, не могу чувствовать себя как дома, если мне не хамит обслуживающий персонал!

Смеемся и вместе направляемся в сторону клуба. За стойкой в баре все так же работает Джим. Желающих пить с самого утра немного, поэтому он просто задумчиво смотрит в сторону террасы, на которой уже завтракает несколько гостей.

Увидев нас с Олей, Джим оживляется и машет рукой. Я, страшно довольный тем, что наконец пришел в клуб не в гордом одиночестве, с радостью пожимаю протянутую руку и представляю бармену свою спутницу. Оля сдержанно здоровается и почему-то нетерпеливо тянет меня на террасу.

Мы садимся за свободный столик, уже сервированный к завтраку. На столе графин с апельсиновым соком, ароматные круассаны и тарелки с мелко нарезанными сыром и колбасой.

Оля оглядывает завтракающих гостей. Некоторые из них бросают на девушку ответный любопытный взгляд. Потом Оля смотрит на наш стол так, словно видит его впервые, и некоторое время о чем-то размышляет, по-детски закусив губу.

— Ты говорил, что здесь все гладко и однообразно, так? — спрашивает она.

— Да, полная благодать, — медленно отвечаю я.

Оля вдруг перегибается ко мне через стол и манит рукой. Я тоже подаюсь вперед так, чтобы наши лица встретились. Оказавшись рядом с моим ухом, Оля вдруг вполголоса начинает ругаться:

— Тогда, может, к черту их всех, а? С этими их нейтральными улыбками и безупречным поведением. С этими светскими разговорами о погоде и футболе.

— Допустим. К