Порочные любовники времени - Сара Сэмюэлс

— Мне нужен эликсир, — выпалила я. — Что-нибудь, от чего мои родители заболеют — совсем немного, лишь бы они не смогли пойти на маскарад. Только так я смогу попасть туда сама.

На лицо Рауля набежала тень. Он нахмурился, всё веселье мгновенно исчезло.

— У меня нет такого зелья.

— А вот и есть, — настаивала я, подходя ближе. — Я видела, как ты варишь любовные зелья. Ты использовал их, чтобы подчинять девушек своей воле.

В его глазах вспыхнул озорной блеск.

— А на тебя оно подействовало?

Я топнула ногой, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Рауль, это не игра! Мне нужна твоя помощь. Они ни за что не выпустят меня из этого дома, если их что-нибудь не остановит. Только ты можешь мне помочь.

Он склонил голову набок, и в его глазах заплясало порочное веселье.

— Значит, ты всё-таки придёшь на маскарад.

Сердце бешено заколотилось.

— Да. Но только если ты мне поможешь.

Рауль потёр подбородок, делая вид, будто раздумывает.

— Хм. Может, я и смогу что-нибудь найти… но ты же знаешь: за всё приходится платить.

Я сложила руки под подбородком, смягчив голос.

— Чего ты хочешь?

Он даже не моргнул.

— Ночь с тобой. И Томазо.

Я уставилась на него, словно из лёгких разом выбило весь воздух.

— Ты хочешь секс втроём — со мной и Томазо?

Рауль кивнул.

— Только на этом условии я дам тебе зелье. К тому же мы могли бы неплохо повеселиться.

— Не знаю… — замялась я, чувствуя, как тяжесть в животе становится всё сильнее.

Он подошёл ближе и понизил голос.

— Да брось, Алина. Всего одна ночь. Ты получишь желанную свободу, вечеринку, острые ощущения. И ты ведь знаешь, что Томазо не будет против. Думаю, он и сам на это надеялся.

Я колебалась, разрываясь между отвращением, желанием и отчаянной потребностью побыть свободной — хотя бы одну ночь. Одну великолепную, ослепительную ночь.

Я со вздохом разомкнула губы.

— Хорошо. Но после этого между нами всё кончено.

Рауль усмехнулся, в его глазах сверкнуло торжество.

— О, сомневаюсь. Я тебе слишком сильно нравлюсь, чтобы ты когда-нибудь смогла уйти от меня окончательно.

Он с привычной лёгкостью спешился, подошёл ко мне и легко поцеловал в губы.

— Идём, — произнёс он голосом, похожим на бархат, скрывающий сталь. — Посмотрим, что я смогу для тебя найти.

Я последовала за ним в дом, понимая, что только что заключила сделку, которую уже никогда не смогу отменить.

Я возвращалась домой, и каждый шаг отзывался тяжестью того, что я несла с собой, — тайн, яда и жажды свободы. Чем ближе становилось поместье, тем быстрее колотилось сердце, словно оно уже знало о преступлении, которое я собиралась совершить.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Солнечный свет лениво проникал сквозь окна. Карета всё ещё стояла снаружи, лошади скучающе переминались на месте, поэтому я знала, что семья далеко не уехала. Но воздух не тревожил ни один голос. Казалось, весь дом замер, затаив дыхание.

Я бесшумно, словно тень, проскользнула внутрь и направилась на кухню.

У очага лежала подготовленная к запеканию утка. Свежевымытые овощи ждали в корзине. На деревянной доске покоились буханки хлеба, всё ещё тёплые после утренней выпечки. А рядом поблёскивал рубиновым стеклом кувшин с вином, словно ждал, когда его содержимое прольётся.

Простите меня, подумала я.

Но не заколебалась.

Я действовала с мрачной деловитостью — отмерила несколько капель в утку, полила овощи, дала жидкости впитаться в мякоть хлеба, а напоследок добавила её в вино.

Аромат розмарина и чеснока скрывал едва заметную горечь. Никто ничего не заподозрит.

Я тщательно вытерла руки, затем проскользнула наверх, отперла дверь своей спальни и вошла внутрь. Тихо закрыла её за собой, сердце грохотало в ушах. Если Рауль был прав — если яд подействует быстро, — папе даже не придёт в голову проверять замок.

В этом просто не будет необходимости.

Когда опустились сумерки и все собрались за ужином, я снова прокралась к лестнице и притаилась в тени. Пульс участился.

Момент настал.

Из столовой доносился звон столовых приборов, тихий гул беседы⁠—

А затем кто-то резко ахнул.

За этим последовал стон — сдавленный, удушливый звук. Стул с грохотом отодвинули по полу.

Через несколько мгновений в комнате разразился хаос.

Крики боли прорезали воздух, за ними последовали рвотные позывы, стоны и глухие удары падающих на пол тел — чудовищная симфония страдания. Некогда мирные звуки семейного ужина превратились в нечто кошмарное.

Я слушала.

И наслаждалась.

Это сделала я. Всё это произошло благодаря мне.

И я чувствовала себя… могущественной.

Тихо покинув своё укрытие у лестницы, я поспешила обратно в комнату. Позади загрохотали шаги — отчаянные, неловкие. Я бросилась на кровать, натянула одеяло повыше и придала лицу страдальческое выражение. Я корчилась, стонала и ждала.

Дверь распахнулась.

Папа стоял в дверях, бледный как призрак, со лба стекали капли пота. Его губы приоткрылись, словно он хотел что-то сказать, — но не смог произнести ни слова.

Его взгляд упал на меня, лежавшую в постели, и я увидела, как он сломался ещё немного.

Пусть думает, что я тоже страдаю.

Пусть думает, что я жертва, а не создательница его мучений.

— Так… у тебя тоже? — выдохнул папа, промокая липкий от пота лоб насквозь мокрым платком.

Я издала жалобный стон, слабо проведя пальцами по одеялу.

— Не знаю, что это такое, но мне ужасно плохо, — прохрипела я.

Он привалился к дверному косяку, слегка покачиваясь, его мертвенно-бледное лицо блестело от пота.

— Мы все заболели, — пробормотал он. — Все до единого в этом доме. Твоей матери хуже всех. Я велел всем лечь в постель.

Его тело сотрясла дрожь.

— Прошу прощения, — слабо произнёс он, затем развернулся и бросился прочь, захлопнув за собой дверь. Я слышала, как его нетвёрдые шаги постепенно стихли в коридоре.

Как только щёлкнула защёлка, я тихо, задыхаясь, рассмеялась.

Всё получилось. Каждая часть моего плана — идеально.

Рауль сказал, что действие яда продлится всего день, может быть, два. Как раз столько, сколько мне было нужно.

Дом погрузился в могильную тишину, которую лишь изредка нарушал отвратительный хор рвотных позывов. Я терпела эти звуки. Более того, я им радовалась. Так звучала моя свобода, которую я прямо сейчас вырезала для себя собственными руками.

Часы тянулись в тошнотворном безмолвии, пока свет за окном наконец не угас, окрасившись сумеречными лиловыми оттенками.

Пора.

Я поднялась с постели, словно призрак, сбрасывающий погребальный саван, и принялась собираться с точностью воровки.

Сначала шёлковые