Другая сторона Элис - Кристен Леро

Он стоял в коридоре.

Широкий, в дорогом пиджаке, перстень с камнем на правой руке. Лет сорок пять. Запах виски и дешёвого одеколона под дорогой одеждой. Стоял так, как стоят люди, которые привыкли что пространство принадлежит им по умолчанию.

— Одна? — по-английски, с акцентом.

— Нет.

— Выглядишь одна.

Шаг вперёд. Медленный — проверочный.

Я не отступила.

Просто смотрела — без выражения, без улыбки, которая смягчила бы, без напряжения, которое выдаёт страх. Два месяца в этом доме научили меня одному: есть взгляд, который останавливает. Не угроза. Ты сейчас выбираешь. Выбирай осознанно.

Раньше я бы улыбнулась. Нашла способ уйти так, чтобы он не почувствовал себя отвергнутым. Не привлекать внимание.

Сейчас я об этом не думала.

— Мне не интересно, — сказала я. Тихо. Ровно.

Он проверял, секунда, две.

Я шагнула вперёд. Прямо на него — не обходя, не уступая. Он отступил. Инстинктивно.

Я прошла мимо. В спину — ничего.

Шла по коридору к залу и чувствовала, как что-то во мне стоит прямо — не от гордости, от другого. От того, что я только что была собой. Не ролью. Не легендой. Тем третьим — без имени — и этого оказалось достаточно.

Лола допевала последний куплет.

Корелли стоял у края танцпола — спиной ко мне, смотрел на сцену. Я подошла и встала рядом.

— Видел, — сказал он. Не оборачиваясь.

Я не ответила.

— Справилась.

— Несложно.

— Нет. — Пауза. — Несложно, когда не понимаешь, что делаешь. Ты понимала.

Лола поклонилась. Зал захлопал.

Корелли повернулся. В его взгляде было то, чего я ещё не умела называть. Что-то прямее и опаснее.

— Думал ты испугалась бы. Или очаровала бы его. Ты не сделала ни того ни другого.

— Ты недоволен?

— Нет. — На долю градуса то, что у него вместо улыбки. — Я доволен.

— Станцуй со мной ещё, — сказал он.

Не просьба. Почти просьба. Именно это расстояние.

Я протянула руку.

Глава 11 По колено в огне

Домой вернулись около полуночи.

Лифт поднял нас в тишине — натянутой. Как струна, перед тем как тронуть.

Дверь моей квартиры.

Я открыла.

Он вошёл за мной.

Только лампа у окна. Чикаго за стеклом — огни, размытые дождём. Я поставила сумочку. Повернулась.

Он стоял в двух шагах — и смотрел так, как смотрел весь вечер, с той разницей, что сейчас не было зала, не было Лолы, не было музыки между нами. Только комната, лампа и дождь.

Он подошёл.

Медленно. Ладонь легла на мою шею — вдоль, пальцы вошли в волосы у основания, большой палец лёг у ключицы рядом с камнем. Тепло. Тяжело. Я почувствовала свой пульс под его пальцами.

Он наклонился.

Губы коснулись моих медленно, точно. Я не отстранилась.

Его рука держала мою шею. Другая легла на талию и сократила расстояние до нуля. Я почувствовала его, тепло через ткань, дыхание, то, как пальцы сжались чуть сильнее, когда я не отстранилась, а наоборот.

Подняла руку к его груди.

Почувствовала как бьётся. Ровно. Сильно. Чуть быстрее, чем он хотел бы.

Он оторвался на секунду. Посмотрел — и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не вопрос. Не проверка.

Я не отвела взгляд.

Его пальцы нашли молнию на спине. Каждый сантиметр открытой кожи проследил ладонью, прежде чем двигаться дальше. Как читают что-то важное — не торопясь, с намерением запомнить. Шёлк соскользнул с плеч.

Он взял мои ладони. Поднёс к своим пуговицам.

Молчал. Ждал.

Я начала расстёгивать. Одну. Вторую. Руки не дрожали. Третью. Он смотрел на моё лицо пока я делала это. Это было невыносимо, я не остановилась.

Одежда ушла на второй план.

Его руки двигались медленно, запоминая. Каждую точку, где я реагировала, он отмечал. Возвращался. Я выдохнула непроизвольно и его ладонь остановилась на секунду — почувствовал — и продолжила.

Власть как внимание — полное, без отвлечений, направленное только сюда. Он был здесь целиком. Это было почти невозможно выдержать без того, чтобы не отдать что-то настоящее взамен.

Я отдала.

В какой-то момент, не скажу в какой, в нём появилось что-то живое под привычным слоем. Дыхание изменилось. Пальцы сжались сильнее, чем он планировал и не разжал.

Я провела ладонью по его щеке и он на секунду закрыл глаза. Одну секунду.

Потом открыл и посмотрел на меня взглядом, который был опаснее всего, что было до этого вечера.

Он поднял меня. Усадил на край стола. Пространство между нами исчезло.

Я выдохнула ему в плечо — единственное что смогла — и почувствовала, как в этот момент он вошёл и начал двигаться. Медленно. Тяжело. Каждое движение отдавалось внутри чем-то тёмным и неотвратимым.

Его губы коснулись шеи. Прикусил — не больно, но так, что по коже прошла дрожь.

— Смотри на меня, — тихо сказал он.

Я подняла глаза.

Он смотрел прямо — и в этом взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание. Каждый раз, когда я пыталась отвести взгляд, что-то не давало.

— Винсент, — выдохнула я.

Он замер. Всего на мгновение, будто имя в моих устах что-то изменило. Потом снова начал двигаться. Чуть жёстче. Рука легла мне на горло, не сдавливая, просто лежала, ощущая каждый вдох.

Якорь. Или ловушка.

Разница между ними этой ночью казалась несущественной.

— Ещё раз, — тихо попросил он.

— Винсент, — повторила я. Почти беззвучно.

Его пальцы слегка сжались.

Когда это накрыло меня я не смогла сдержать звук. Выгнулась, вцепилась в него. Он продолжал двигаться, ровно, как будто держал меня на плаву.

Следом перенёс меня на кровать. Лёг на спину, усадил меня сверху, руки легли на бёдра — без давления, без спешки. Я начала двигаться сама. Нащупывая ритм, который принадлежал только этой ночи.

Он смотрел на меня снизу вверх. Не похоть. Что-то глубже.

Приподнялся и поцеловал меня — глубоко, почти отчаянно — и в этом поцелуе я почувствовала то, чего он никогда не говорил вслух. Я ощутила как он дрожит, совсем чуть-чуть. Едва заметно.

Потом он перевернул меня. Движения стали сильнее — но в них всё равно оставался тот контроль, который он никогда не терял до конца. Рука снова легла на горло.

Он прижался лбом к моему. Я почувствовала его дыхание — неровное, почти сломанное — и начал двигаться медленнее. Глубже. Как будто хотел запомнить каждую секунду.

Когда меня накрыло снова он не остановился. Держал меня пока я дрожала. А потом сам достиг края — с низким, сдавленным звуком, который он почти