Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Пожалуйста, помоги нам. Даже если это будет стоить мне жизни. Спаси мою сестру. Я здесь ради нее, ты знаешь. И я умру ради нее, ты знаешь.

Преподобный за спиной – умолкаю. Он всегда чем-то выдает себя. На этот раз дрожащим светом лампы в его руках. Он ставит ее на пол и опускается на колени.

– Я молился за тебя, Флоренс. Больше, чем за кого бы то ни было в этой жизни.

– Мне не нужны молитвы. И исповеди тоже не нужны.

– Тогда зачем ты здесь?

Я перевожу взгляд на него.

– Ты можешь спасти нас с сестрой?

– Могу или умру, пытаясь.

– Я не хочу твоей смерти.

В горле застревает ком. Мне приходится сглотнуть дважды, чтобы избавиться от него.

– Но если ты предашь нас, Кеннел… если предашь…

– Что, Флоренс? Что тогда? Я уже в аду. Видеть, как ты страдаешь, и не иметь возможности что-либо сделать – мой ад.

– Если я хоть что-то значу для тебя…

– Ты знаешь, что значишь.

– Ты поможешь нам?

– Помогу.

Когда я ухожу, он продолжает стоять на коленях. Не оборачиваюсь, но знаю, что он молится. Вот только о чем и кому? Этот человек предавал столько раз, что не счесть. Но я позволю ему помочь. У меня нет выбора. Разбитые надежды, обида, гордость – я подавлю это в себе ради сестры.

И я убью ради нее. Даже его. Он знает это.

8

– Я думал, никому нельзя в дом преподобного без приглашения, – говорит Пит, когда мы поднимаемся на крыльцо.

– А кто сказал, что мы без приглашения? – Я достаю ключ из-под горшка, в котором никогда ничего не росло, и открываю дверь. В окна пробивается свет умирающего солнца – все плывет в кроваво-красном мареве, но в доме холодно, поэтому мы не снимаем верхнюю одежду.

– Знаю, ты ему веришь, но я нет. Он слишком долго был на другой стороне, Флоренс.

– Мы должны ему довериться, если хотим спастись.

– Довериться? Как мне ему довериться, если его здесь даже нет.

– У него последняя исповедь. Нужно подождать.

Я сажусь в кресло. «Жизнь Христа» покоится на столике. Она стала более потрепанной. Он перечитывает ее?

– Ты тут будто не впервые, – замечает Пит, пробегая взглядом по корешкам книг, и я почти слышу его мысли – праведный гнев, негодование проигравшего.

Я одариваю его говорящим взглядом, и его щеки розовеют.

– Это все потому, что он священник? Или от его способности оставлять в холодном поту после беседы?

– Впрочем, это одно и то же. Думаешь, у меня фетиш на служителей церкви?

– Что такое фетиш?

Я и забыла, что ему не знакомы словечки из внешнего мира.

– Ты полагаешь, что я особенно расположена к священникам?

– К верующим. Сид тоже верил.

– Он верил иначе.

– Я не знаю, во что верит преподобный.

– Он достаточно религиозен.

– Религия и вера не одно и то же.

– Да, ты прав. Но ты ведь тоже во что-то веришь?

– В себя. В своих друзей. В тебя. Но отцу Кеннелу я не верю.

– Давай я буду верить ему, а ты мне. Это тебя устроит?

Он сглатывает – ему больно. Больно знать обо мне с Кеннелом, но иного выхода нет – я не хочу лгать ему. Не хочу давать ложные надежды. Я могу причинить ему боль – не вред.

Мы молча сидим в тишине гостиной, пока дверь не открывается. Пит сразу же поднимается с кресла, готовый защищать себя и меня. Кеннел проходит в дом – выглядит он измотанным, снимает пальто, пытается повесить на крючок на стене, но промахивается – Ленни подбирает его и вешает вместе со своим. Измотанный преподобный? Я даже не платила, чтобы на это взглянуть.

– Этот молодой человек в представлении не нуждается, – говорит Кеннел, указывая на Ленни, и запускает бледную руку в золото волос. Его прекрасные руки, длинные пальцы дрожат.

– Вы и его в это втянули? – спрашивает Питер, нахмурившись.

– Я сам втянулся, – с привычной благостью отвечает Ленни.

– Идемте на кухню.

Мы следуем за Кеннелом, усаживаемся за стол, где уже начата шахматная партия – белые застряли в очень невыгодном положении. Кеннел наливает в стакан воду и выпивает залпом. Струйка воды катится по его подбородку, под белый воротничок. Во всей этой кутерьме я и забыла, насколько очарована этим мужчиной. И пусть в душе я зла на него, мое тело все еще откликается на его присутствие.

Он ставит стакан на стол и опирается на столешницу.

– Я думал о том, как вывезти вас с Молли незамеченными. Лучше всего это было бы сделать ночью, но так как ключи от машины только у Доктора, уехать, когда пожелаю, невозможно – придется действовать утром.

– Но ты единственный в городе, кому Доктор позволяет пользоваться машиной. Все тут же подумают на тебя, – отмечаю я.

– Да, так и будет, Флоренс, но я готов принять удар на себя.

– Это не удар. Это самоубийство.

– Что ты предлагаешь?

– Я могла бы взять твою машину и уехать на ней вместе с Молли.

– Не выйдет, – качает головой Кеннел, – ключи у Доктора. Он отдает их мне за пару часов до поездки.

– То есть если машина исчезнет, то подозрения падут на тебя, – заключаю я.

Кеннел кивает.

– Ты бы мог взять ключи и передать их Флоренс. А потом притвориться, будто тебя вырубили, – предлагает Питер.

– Почему он здесь, еще раз? – спрашивает Кеннел.

– Я вообще-то лучший друг Молли и Флоренс.

– Что ж, лучший друг Молли и Флоренс, кто же меня вырубит согласно твоему гениальному плану?

Пит дергает плечами.

– Я.

– И тогда Доктор убьет тебя? Не пойдет.

– Кеннел может сказать, что не видел нападавшего, что его выманили из машины и оглушили.

Все затихают. Еще минута – и будет слышно, как движутся шестеренки в головах.

– Нет, даже если он в это поверит, что маловероятно, то не оставит просто так и начнет охоту на ведьм. Тогда может пострадать кто угодно из горожан.

– Ладно, как вам такой план… – Питер закусывает губу в задумчивости. – Ты и Молли ночью выбираетесь в лес, где поджидаете отца Кеннела, а потом садитесь в машину и уезжаете.

– Да, отличный план! А потом Кеннел возвращается, и Доктор пускает ему пулю в лоб.

– Так, может, вам… – Пит белеет, эта мысль пугает его, – не возвращаться?

Мы втроем переводим взгляд на преподобного. Он не согласится. За последние шесть лет он мог сотню раз сесть в «Шевроле Камаро», дать по газам