Девочка с севера - Виктория Рогозина

Они поднялись со скамейки, сделали несколько шагов по гладкой поверхности и ступили на лёд. Коньки мягко заскользили, и в тот момент весь мир словно исчез.

Лёд принял её, как старого друга. Каждое движение рождалось естественно, тело помнило всё лучше головы. Ульяна разгонялась, закладывала виражи, легко уходила в повороты, то приподнималась на носки, то резко тормозила, оставляя за собой хрустящую крошку льда. В её жестах не было ни капли надрыва — только свобода, только та невесомая грация, что когда-то завораживала зрителей с трибун.

Она сделала несколько элементов подряд, и воздух будто вибрировал от напряжённой тишины. Демид держался чуть позади, позволяя ей раскрыться. Он следил за каждым её движением, его взгляд был прикован к ней, и в нём светилось нечто гораздо большее, чем просто интерес. Он восхищался. Он видел её такой, какой она боялась себя показывать — свободной, живой, по-настоящему красивой.

Резко затормозив, Ульяна остановилась рядом с ним. Щёки её горели румянцем, дыхание было сбивчивым, глаза сверкали от вспыхнувших эмоций.

— Я хочу услышать от тебя правду, — сказала она резко, глядя прямо в его глаза, словно пытаясь пробить невидимую стену.

Он не отвёл взгляда, не попытался уйти от её слов. Несколько секунд Демид молчал, дыша глубоко и ровно, и только потом негромко сказал:

— Давай подойдём к бортику.

Его голос был мягким, но в то же время твёрдым. Ульяна моргнула, слегка нахмурившись от неожиданности. Она ожидала другого ответа, прямого, резкого, но его спокойствие сбило её с толку. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, и лишь потом она кивнула, приняв его предложение.

Они двинулись рядом. Коньки скользили по льду синхронно, оставляя после себя две параллельные линии, тянущиеся к бортику. Шум дыхания, звон лезвий о гладкую поверхность, редкий скрип — и больше ничего. Мир сжался до этих звуков и до их двоих.

Демид вдруг сделал шаг ближе, и прежде чем Ульяна успела что-то понять, его руки легли ей на талию. Движение было резким, но уверенным: он легко, словно она ничего не весила, приподнял девушку над льдом и аккуратно усадил на край холодного бортика, не отпуская, крепко придерживая её ладонями, чтобы не дать соскользнуть.

— Ты что творишь?! — воскликнула она, глаза широко распахнулись, голос задрожал от возмущения и удивления. — Ты невыносим, Демид! Зачем ты это делаешь?!

Её возглас разлетелся по пустому катку и эхом вернулся к ним, но Демид лишь коротко рассмеялся, хрипловато, с какой-то властной теплотой.

— Затем, — его голос стал низким, обволакивающим, — что я никогда тебя не отпущу.

Эти слова, сказанные так вкрадчиво и уверенно, пробрались прямо под кожу. Ульяна хотела возмутиться снова, хотела оттолкнуть его, но что-то внутри словно оборвалось. Она замерла, её руки дрогнули, и сопротивление исчезло. Девушка подняла глаза и встретила его взгляд — прямой, тяжёлый, будто он держал её не только физически, но и душой.

Демид смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни привычной наглости, ни вызова, только честность и тепло. Он тихо, будто признавался в чём-то тайном, произнёс:

— У меня есть к тебе чувства, Ульяна. Очень сильные. Но я всегда уважал твои желания, твои стремления. А они… почему-то всегда оставляли любовь на последнем месте.

Ульяна почувствовала, как у неё пересохло во рту. Она нервно сглотнула, плечи её дрогнули, а по коже будто пробежал холодок. От этих слов сердце сжалось, дыхание перехватило. Она смотрела на него и не могла отвести глаз, будто оказалась перед чем-то таким, к чему не была готова. В её взгляде мелькнул ужас — ужас не перед ним, а перед собой и тем, что она внезапно осознала.

Демид чуть крепче сжал её талию, будто боялся, что она сорвётся с края бортика и уйдёт, и его голос стал тише, но твёрже:

— Я очень люблю тебя, Ульяна. Всегда любил. Но для тебя я был просто зарвавшийся мажор, которого ты никогда не воспринимала всерьёз.

Ульяна нахмурилась, губы её дрогнули, и она тихо возразила:

— В школе ты меня за косички дёргал.

На губах Демида появилась кривая улыбка, немного виноватая, немного теплая.

— Нет мне за это прощения, — признал он, чуть склонив голову набок, — но у тебя были самые чудесные косички на свете.

Сердце Ульяны дрогнуло от этой неожиданной мягкости в его словах. Она задумалась, отвела взгляд и почти шёпотом произнесла:

— А я всё время думала, что ты меня ненавидишь, поэтому доставал, гадости делал.

Демид покачал головой, не сводя с неё внимательного взгляда.

— Никогда, — сказал он просто и спокойно. — Я никогда не хотел доставить тебе неудобства. Но ты была предвзята ко мне, и всё, что я делал… любое слово, любое действие, — воспринималось тобой в штыки.

Она молчала, упрямо глядя в его глаза, словно хотела отыскать в них подвох, хотя уже знала, что не найдёт. Ульяна ощущала, как мысли путаются, как одно чувство сменяется другим, и понять, чего она сама хочет, становилось всё труднее. Её будто разрывало между страхом и теплом. Она не знала, что испытывает к Демиду на самом деле — раздражение, обиду, благодарность… или то самое чувство, которое он только что признался к ней.

Ульяна провела языком по пересохшим губам и медленно покачала головой.

— Мне нужно время, — наконец произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но в нём всё равно слышалась дрожь. — Время, чтобы дать тебе ответ. Тем более… кроме работы, я собираюсь немного помочь брату.

Демид прищурился, будто его кольнули эти слова.

— Зачем? — спросил он резко, прямо, без тени сомнения в голосе.

Ульяна пожала плечами, чуть отвела взгляд, словно оправдываясь даже не перед ним, а перед собой.

— Мама очень надеется на него, — тихо сказала она. — Думает, что он с Лиамовой станут олимпийскими чемпионами. Мне стоило бы поддержать их, особенно брата. Я понимаю, что на него все давят.

Улыбка на губах Демида вышла холодной, безрадостной.

— Не станут, — произнёс он жёстко, почти отрезал. — Они даже до следующего чемпионата не дойдут.

Ульяна резко повернула к нему лицо, дыхание перехватило, и слова вырвались сами собой:

— Почему?.. Зачем?

Демид чуть склонил голову, уголок его рта дрогнул в усмешке. Но глаза оставались спокойными, тяжёлыми, как сталь.

— Потому что твой брат лишил тебя карьеры, — сказал он медленно, будто каждое слово было выверено. — Лишил жизни, о которой ты мечтала. А Лиамова… она слишком долго не следила за своим языком и позволяла себе выливать на тебя грязь. Теперь и Роман, и