Хозяйка «Волшебной флейты». В бегах - Анна Эристова

В гостиницу мы спешим.

Мне надо подумать. И ждать Гордея с новостями о свидетельнице. Если баба соврала, значит, её запугали. Надеюсь, мелкий додумается узнать, чем именно запугали… Это в случае, если она соврала… Потому что в другом случае, если правду сказала, я ничего не понимаю.

Я, конечно, и так не особо понимаю, что происходит, но уверена только в одном: я Черемсинова не убивала и на каторгу за это идти не хочу. У меня дел по горло. Салон… Как там дела идут? Девки без меня распустились, небось… Написал ли Лябинский второй эпизод «сериаля»? Сокрушительный успех открытия нужно закреплять, а если я не прослежу, всё пойдёт по киске! Хотя… почему-то у меня такое впечатление, что оно и пойдёт…

На площади перед церковью было много людей. Некоторых я знала — особенно дам. У оград под сенью деревьев стояли экипажи. На передках скучали кучера. Лошадки обмахивались хвостами, а по коже их словно волна пробегала, сгоняя мух и слепней. Картинка провинциального городка губернского масштаба. Кружевные зонтики, цветущая, словно усыпанная тысячью крохотных цыпляток, форзиция, серебряный перезвон с колокольни…

Но было на площади и ещё нечто…

Мне показалось, конечно же, показалось! Знакомое лицо мелькнуло в толпе, и тотчас стало душно. Нет, я обозналась… Я не могла видеть Городищева! Он умер, его больше нет!

— Платон… — прошептала, прижимая тряпку вуали к лицу и всматриваясь, всматриваясь до боли в глазах в толпу наряженных обывателей, между которых сновали воришки и нищие. — Платон, о господи…

Но наваждение спало так же быстро, как и нахлынуло. Краем глаза я заметила, как Уляша, вздохнув, повернулась к церкви, подняла глаза к маковкам куполов и занесла пальцы горстью надо лбом. Сейчас креститься начнёт!

Подтолкнув её под локоть, зло прошипела:

— Ты чего⁈ Сдурела⁈ Спалить нас хочешь?

— Ой, прости, прости, Татьянушка, — ахнула и зашептала мне Уляша, светя виноватыми зенками. — Праздник ведь, сердешная, великий праздник сегодня! Вот и рука сама потянулась крестом святым богинюшкиным осенить себя…

— Какой праздник?

— Благовещенье ж!

Я отмахнулась. Праздник не праздник, выдавать-то нас зачем?

— Пошли по-быстрому в гостиницу, — шикнула на Уляшу. — Права ты, слишком много народу…

Служанка согласно закивала, цыкая языком, и засеменила за мной:

— Да уж, да уж… Сколько народу, и все пялются, пялются…

Оглянувшись ещё раз по сторонам в надежде заметить ускользающее от меня лицо Платона, я двинулась в сторону гостиницы. Внимания не обратила на дробный перестук подков по камням мостовой, а тут и крик Уляши — выморозил вдруг до самого нутра! Повернулась к ней, чтобы отругать ещё раз, но жар от разгорячённой лошади пахнул в самые ноздри, меня от служанки отгородила лёгкая пролётка, и не успела я испугаться, как оказалась уже внутри, поднятая сильными руками, опрокинутая вглубь сиденья, прижатая, полузадушенная.

Меня похитили⁈

Опомнившись, я принялась отбиваться, чем только могла. Колотила напавших руками, пинала ногами куда попало. Один раз мне даже почти удалось вырваться, но мужская сила вышла победительницей. На меня навалились сверху, зашипели в ухо сердито:

— А ну, не балуй! А то придушу ненароком!

Ох ты ж, мама дорогая! И опять знакомый голос… Я слышала его буквально несколько дней назад. Да за что же мне это всё? Как они меня нашли? В чём я прокололась?

Обмякла, чтоб и правда не удавили, открыла глаза и вгляделась в те части тела похитителя, которые смогла увидеть. Ну, всё понятно: Йосип собственной персоной. Полуянов мальчишка на побегушках. А другой на козлах сидит, скалит зубы — страшный, нечёсаный, немытый бандит… Как же признали меня в восточном-то? Ох, куда везут? Неужели обратно к смотрящему? Запрут и всё… А мне что делать? Сбежать или как? Сволочь, конечно, Полуян, что не даёт мне провести собственное расследование!

Тряпка на лице смердела невыносимо. Я попыталась сдвинуть её, чтобы глотнуть свежего воздуха, но голос Йосипа снова предупредил:

— Не смей, барышня! Мне тебя доставить надо в приличном виде, так что не рыпайся.

— Оська! — сдавленно крикнула я из-под тряпки. — Ей-богу, я тебя тресну! А ну, пусти!

— Опа… — растерянно сказал парень и замолчал на пару секунд. Потом откинул вуаль с моего лица вместе с тряпкой, улыбнулся медленно во все свои зубы, местами отсутствующие, добавил: — Это и правда ты, Татьяна Иванна? А… А как это так-то? Откуда ты? Принцесса ж должна быть…

— Ага, — буркнула я, села поудобнее, выглянула из-под капота. О, близко к выселкам! Куда ж это мы едем? Точно не на тайную хату Полуяна… — Раз ты так удивляешься, значит, могу сделать вывод: я не спалилась. — Ух ты ж, ёшкина мышь! — восхитился Йосип. — Так это ты прячешься так? Ну артистка! Ну удивила!

— Куда ты меня везёшь? Кто заказал похищение?

Он покачал головой, а мужик на козлах хмыкнул и смачно харкнул в траву, едва не попав на юбку мимо проходившей бабе. Та завопила:

— Ах ты ж, окаянный! Чтоб у тебе отсохло!

Закатив глаза, я дёрнула Йосипа за рукав рубахи и повторила:

— Кто меня заказал?

— Ты ж барышня умная, ты ж понимаешь, что я тебе этого не могу сказать.

— Спасибо за комплимент, только мне это не помогает. Полуяныч?

Йосип вздохнул, скорчив рожицу. Я покачала головой. Вот засранец! Не скажет ведь. Ладно, мне его признания ни к чему. Раковский. Кому ещё нужно похищать принцессу Фирузе? Но вот хрен его знает, Оське могли и не сказать правду. Просто велели: иди туда-то и укради одетую в такое-то платье девицу, которая прикрывает лицо вуалью.

Ладно, подумала я, чего гадать? Вот сейчас приедем, и всё разъяснится. Действовать буду по обстоятельствам. А пока нужно хотя бы дорогу запомнить. Мало ли, вдруг придётся удирать ночью и снова скрываться?

Выглянув из-за Йосипа, я напряжённо всмотрелась в дома, в заборы, в череду зелёных палисадников. Как чудно складывается жизнь… Всего пару недель назад я ехала по точно такой же улице с Платоном — до маленькой деревянной церкви, где матушка повенчала нас по закону Богини, не уберёгшей моего мужа. Да, тут где-то должна быть церквушка…

— Татьяна Иванна, ангел чистой воды, что ж ты, барышня моя, меня подставляешь⁈

Меня толкнули вглубь пролётки, загородив вид улицы, а передо мной появилось огорчённое рябое лицо Йосипа. Он поцокал языком и усмехнулся:

— Даже ежели мы с тобой знакомцы, не велено тебе дорогу показывать.

— А мне и не надо, — буркнула я гордо. — Воздуха