Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

или гробницу веков, а как волшебный дворец, полный чудес. И в этом свете, исходящем от нее, он на мгновение и сам увидел отблеск той сказки. Его страх отступил, сдавленный мощной волной чего-то теплого и незнакомого, что подкатывало к горлу.

– Всегда – понятие растяжимое, мой свет, – его голос звучал мягче, чем когда-либо. Он позволил ей вести себя к окну, откуда открывался вид на темный парк. – Но да. Это… дом. Твой дом, пока ты здесь. Рад, что он тебе нравится.

Он смотрел не на парк, а на ее профиль, освещенный мягким светом лампы. На то, как ее ресницы отбрасывали тени на щеки, как горели ее глаза.

Их разговор плавно перетек от архитектуры к книгам, от книг – к звездам за окном, от звезд – к тишине, которая вдруг стала не давящей, а уютной. Они сидели на широком диване у камина, ее голова постепенно опустилась ему на плечо. Запах ее – теплый, сладковатый, человеческий – окутывал его, сводя с ума древние инстинкты и пробуждая нечто новое, более мощное.

Первый поцелуй был естественным, как дыхание. Инициатива исходила от нее – она приподнялась, ее янтарные глаза вопросительно смотрели в его золотые, а потом ее губы коснулись его. Легко, неуверенно. Холод встретился с теплом. И что-то в Дамьене сломалось. Века контроля, ледяной рассудок, маска Древнего – все это рухнуло под натиском этого хрупкого, невероятно смелого тепла.

Его ответный поцелуй был уже не вопросом, а утверждением, обладанием, мольбой. Голод древнего существа смешался с неистовой, почти болезненной нежностью новорожденного чувства.

Он поднял ее на руки – легко, как перышко – и перенес на огромную кровать под балдахином. Здесь, в полумраке, освещенном лишь слабым светом настольной лампы, исчезли особняк, кланы, угрозы. Остались только они. Его руки, знавшие только силу и разрушение, теперь касались ее с благоговейной осторожностью, словно она была соткана из света и росы. Ее пальцы впивались в его плечи, не в страхе, а в страсти, в попытке удержать что-то невероятное, неземное.

Он терял контроль. Его древняя сущность рвалась наружу – клыки, сила, скорость. Но каждый раз, когда холод тьмы подбирался слишком близко к ее теплому свету, он одергивал себя с титаническим усилием. Его страх за нее был сильнее голода, сильнее инстинкта.

Он был с ней нежным, безумно, мучительно нежным, сосредоточив всю свою нечеловеческую мощь на том, чтобы не причинить вреда, на том, чтобы дать ей удовольствие, ощущение безопасности и блаженства. Ее тихие стоны, ее шепот его имени, дрожь ее тела под его прикосновениями – это было для него сильнее любой крови, любой власти.

Когда волна накатила, смывая все мысли, она вскрикнула, вцепившись в него, а он зарылся лицом в ее шею, сдерживая рык, который рвался из груди. Не рык хищника, а крик чего-то первозданного, освобожденного.

Они лежали, сплетенные, дыша в унисон. Ее тело, теплое и податливое, прижалось к его вечной прохладе. Он чувствовал бешеный стук ее сердца, постепенно замедляющийся, и бесконечную тишину в своей собственной груди.

Дамьен гладил ее волосы, ее спину, не в силах оторваться, впитывая ее тепло, ее жизнь, как растение – солнце после долгой зимы. Он чувствовал ее умиротворение, ее доверчивость, и в его душе воцарялся хрупкий, немыслимый покой.

Именно в этот момент, когда тишина стала глубокой и сладкой, он почувствовал, как ее плечи задрожали. Сначала почти незаметно, потом сильнее. Тихие, сдавленные всхлипы разорвали тишину. Он мгновенно приподнялся на локте, вглядываясь в ее лицо.

– Элиана? Что случилось? Я… Я сделал что-то не так?

Его голос был хриплым от недавней страсти и внезапного страха. Он коснулся ее щеки, поймав горячую слезу.

Она покачала головой, не открывая глаз, и прижалась лицом к его груди. Ее слезы текли по его холодной коже, оставляя жгучие дорожки.

– Нет… – прошептала она сквозь рыдания. – Нет, Дамьен… Все было… так прекрасно. Слишком прекрасно.

Он не понимал. Он только крепче обнял ее, пытаясь своим телом, своей силой оградить от этой непонятной печали. Он чувствовал, как ее маленькое сердце снова бешено колотится.

– Тогда почему? — тихо спросил он.

Она подняла на него заплаканные глаза. В янтарных глубинах светилось столько страха и боли, что ему стало физически плохо.

– Я боюсь… – выдохнула она, и голос ее сорвался. – Боюсь потерять тебя. Вот так. Сейчас. Когда я… когда я только нашла тебя. Когда все так… невероятно.

Ее слова ударили в самое сердце с силой молота. Этот страх… он был его страхом, вывернутым наизнанку. Он боялся потерять ее, а она… она, хрупкая, смертная, в самом центре его опасного мира, боялась потерять его. Бессмертного. Вампира. Чудовище.

Он притянул ее к себе так крепко, как только мог, не причиняя боли, пряча лицо в ее волосах. Его собственное нутро сжалось в ледяной ком.

– Не бойся, – прошептал он, и в его голосе звучала не привычная власть, а мольба, обещание, клятва. – Не бойся, мой светлячок. Мой свет. Ты не потеряешь меня. Я здесь. Я с тобой.

Он повторял это как заклинание, как молитву, гладя ее по волосам, по спине, пытаясь унять дрожь.

– Я сильнее, чем кажется. Сильнее всего этого. Я не позволю…

Он не договорил. Не позволю чему? Миру? Судьбе? Самому себе? Он не знал. Он знал только, что должен был защитить этот свет, эту хрупкую надежду, этот страх за него любой ценой. Даже если цена – его собственная вечность.

Они лежали так, сплетенные в объятиях, пока ее рыдания не стихли, сменившись тихими всхлипами, а потом – глубоким, ровным дыханием усталости и эмоционального опустошения. Она уснула, прижавшись к нему, доверчиво, как ребенок. А он смотрел в темноту над балдахином, чувствуя вес ее слез на своей коже и жгучую тяжесть ее страха в своей холодной груди.

Его золотые глаза горели в полумраке – не холодным огнем власти, а яростным, бескомпромиссным пламенем обреченной решимости. Война только началась. И первая рана была нанесена не когтем врага, а слезой любви.

— Спасибо, – прошептала она сонно, уже на грани сна, перед тем как окончательно погрузиться в забытье.

Он не ответил. Он просто крепче прижал ее к себе, как будто мог вобрать в себя все ее страхи, всю ее смертную хрупкость. Спасибо? Его не за что было благодарить. Ему нужно было стать непробиваемым щитом. Горой. Бездной. Ради этого тихого «спасибо», ради этого теплого света