Узоры прошлого - Наташа Айверс

у Ивана доверие, если он видит во мне лишь холодную безразличную мачеху, которой нет дела до детей мужа от первого брака. Значит, придётся доказывать обратное, терпением и заботой. Его нельзя было подчинить — его надо было… приручить.

— Иван… Ваня, — поправилась я. — Я вижу, многое в доме держится на тебе. Может, и я сумею чем помочь. Ты ведь теперь за пивоварню отвечаешь и в хозяйстве за старшего?

Он моргнул, чуть расслабив плечи, но по глазам было видно: ждёт, куда я клоню.

— Отвечаю, — коротко кивнул он. — Полгода уж как.

Голос его прозвучал резко, почти с вызовом. Но я уловила в нём не только досаду и усталость, но и гордость за то, что он, ещё мальчишка, тянет на себе мужскую ношу.

— Сами знаете, — после короткой паузы заговорил он снова, — батя в прошлом годе стал часто к рюмке прикладываться. Делом не ведает: лавку закрыть пришлось… На пивоварне всё будто бы, а толку — чуть, больше в питейной с дядькой Захария, чем в заводской избе.

Он шумно выдохнул, потер ладони о колени.

— Я уж считал-считал, — нахмурился он, сжав губы, — и так прикидывал, и этак… Всё одно не сходится. Что в лавке прежде выручали — в пивоварню уходило. Что на пивоварне сварим — половина в кабаке пропивается. С зерном нынче худо: подорожало. Пуд ржи прошлым летом полтора рубля стоил, а нынче уже за два с половиной дают, а то и дороже. Ячмень, что на солод идёт, тоже в цене подскочил: пуд — два рубля, а купить много надо. Солод готовый у чужих — ещё дороже, не меньше трёх рублей за пуд. Хмель — золотой, горстями не продают, мерят фунтами, а фунт рубль с четвертью нынче. А бочку пива — три ведра — мы и за пять рублей еле сбываем. Посчитайте сами: и дрова, и вода, и медные котлы чинить, и бочары деньги возьмут… Всё одно в убыток выходит.

Он горько усмехнулся:

— А кабак держит на откупе дядька Захария, тот цену жмёт, торгуется. Берёт не деньгами, а в зачёт долга, — и выходит, что пиво наше мы им даром отдаём. Сколько ни сделаем, в кошеле пусто.

Иван провёл рукой по волосам, взъерошив чёлку:

— Работники все разбежались: кому жалованья не выплатили, а кого батя сгоряча прогнал… Остались пара мужиков-подёнщиков, по пятаку в день платим. Солод сами топчем, сушим, воду носим, бочки катим. Без бондаря — худо: бочки текут, пиво скисает, хоть выливай. В амбаре пусто, в закромах мыши шуршат. В доме же — одни долги… Всё одно, маменька, будто воду решетом таскаем: сколько ни трудимся, а в кошеле шиш да маленько.

Я вскинула глаза на Ивана.

— Ваня, а разве невыгодно держать пивоварню? Пиво ведь всегда в ходу… в городе, в трактирах. Должно бы прибыль давать?

Он усмехнулся устало, качнув головой:

— Было время, маменька. Мужики сказывали: прежде пивоварня у нас доходом шла. Батя любит поминать, что в год по сотне бочек сплавляли в город — и вся в пользу торговля шла. Раньше всяк купец пивоварню держал — дело надёжное, народ пил исправно: и в пост, и в праздник. Пиво дешевле вина, всякому по карману. Но нынче совсем иначе. С войны всё переменилось: с зерном худо, солод нынче редок и дорог, хмель скупщики держат в загоне, за фунт алтын дерут. А казна, прости Господи, акциз свой с питейного взыскивает, не глядя, что у тебя в закромах пусто.

Он вздохнул, опершись локтями о стол.

— В трактирах побогаче нынче больше на вино заморское заглядываются, — продолжал Иван, нахмурясь. — Кто на рейнское, кто на мадеру. А простой люд и вовсе самогонку гонит — сбродит брагу да в медный котёл, и готово. А пиво наше бочками стоит, киснет. Не успеешь сбыть — считай, деньги в яму. А починить бочки — нечем заплатить: бондарь за работу полтину просит, а у нас и гривенника лишнего нет. Прибыль мала, а расход велик. Всё в убыль идёт, маменька.

Он скривился, будто от боли.

— А где взять ещё денег — ума не приложу. Я уж считал-считал — и так, и эдак. Не сходится.

Я осторожно положила ладонь на стол, ближе к нему.

— Ваня, — тихо сказала я, — вижу, каково тебе нынче: и дом держать, и пивоварню. Тягота на тебя легла немалая, не по годам. Дай и мне руку приложить: я ведь дочь купца, расходы с доходами сведу, в лавке приглядеть сумею, коли надобно. Одному тяжко, а вместе, глядишь, полегче станет.

Он впервые поднял на меня глаза без прежней настороженности. Взгляд оставался серьёзен, но в нём мелькнуло что-то новое — тихое облегчение.

— Покажешь мне счётные книги? — спросила я.

Иван чуть нахмурился:

— Книги-то, маменька, не в доме. Они в заводской избе, при пивоварне хранятся. Так батя… папенька повелел: чтоб всё под рукой было — и приходы, и расходы.

Он помедлил и добавил:

— Пивоварня далече, но я управлюсь скоро и книги принесу.

Я кивнула:

— Хорошо, Ваня. Ступай. А я пока приготовлю чернильницу и бумаги. Без книг нам всё равно не разобраться.

Когда Ваня ушёл, я пошла искать бумаги. В горнице я не заметила ни чистых листов, ни даже клочков. Сундук у кровати оказался забит полотенцами и бельём, в комоде лежали аккуратные стопки платьев и ленточек. Бюро, что я накануне перебирала, хранило лишь старые счета да клочки с долговыми записями. Чистой бумаги — ни листочка.

Я закрыла крышку бюро и невольно вздохнула: здесь бумага, похоже, была не повседневной вещью, а предметом роскоши.

Я спустилась на кухню и осторожно обратилась к Аксинье:

— Аксиньюшка, у нас в доме чистая бумага где-нибудь найдётся?

Она удивлённо приподняла брови, но без лишних вопросов вытерла руки о фартук и зашаркала к передней, где у стены стоял большой сундук со всякой кладью. Видно, привычка исполнять прихоти прежней хозяйки у неё в крови — спроси, и она уж бежит. Вернулась с небольшим свёртком, перевязанным бечёвкой. Развернула его на столе — внутри оказались десяток листов плотной серой бумаги, грубоватой, с вкраплениями волокон, и несколько узких полосок, нарезанных для записок.

— Вот, Катя, — сказала она, ставя свёрток на стол и губы поджав. — Бумага дорогая, батюшка твой ещё берёг. Всё, что с приданым привезли, —