Узоры прошлого - Наташа Айверс

Теперь я лучше понимала, отчего прежняя Екатерина, вместо того чтобы самой распродать часть добра, привезённого из отцовского дома, вынуждена была ходить к батюшке с просьбами. А как только те деньги иссякли, надевала старое платье, и прихватив детей, шла ругаться с мужем на пивоварню — лишь бы выпросить себе часть выручки.

Я сложила руки на груди:

— А если я сама захочу почитать, где это сказано? Законы, бумаги… где их можно найти?

Ваня пожал плечами:

— Законы ещё с Петровых времён. Да не для наших глаз писаны: купцов по обычаю судят. Как заведено, так и делают.

— А всё-таки… где можно их прочитать? — продолжала настаивать я.

— В городе, в магистрате, да ещё в купеческом обществе, — ответил он. — Но жёнам туда ходу нет. Разве что… — он задумался и, помедлив, прибавил: — Отец ваш, маменька. Он человек торговый, газеты выписывает. Там указы печатают.

Он поднял глаза, и я заметила в них тревогу: «Что же теперь мы будем делать?»

Я глубоко вдохнула и решилась:

— Ваня, нам одним не управиться. Надо спросить совета у моего отца. Он человек торговый, бывалый. Может, что подскажет.

Ваня нахмурился, а голос стал тише:

— Так ведь вы, матушка, с батюшкой своим врозь остались… Не раз поминали, что сердиты на него и не простите.

Я тихо, но твёрдо ответила:

— Коли есть старший человек, опытный, грех не посоветоваться.

Иван отвёл глаза, обдумывая. Я же мягко добавила:

— Ваня, тебе не обязательно со мною ехать… я и сама могу.

Он резко выпрямился. Лицо посуровело, взгляд стал серьёзным, без привычной неуверенности.

— Одну не пущу, — сказал он негромко, но решительно.

Я невольно подумала: «Гляди-ка, мужик растёт… Силен духом, не боится брать ответственность, хоть и шестнадцать всего».

Он кивнул:

— Записку напишем. Так, пожалуй, вернее будет.

Он придвинул к себе кусок плотной серой бумаги, разровнял её ладонью и посмотрел на меня.

— Диктуйте, маменька.

Я продиктовала короткое послание:

«Кланяюсь, батюшка. Завтра буду в доме вашем. Прошу принять и слово молвить в одном нашем деле. Дочь ваша».

Иван аккуратно выводил каждую букву, слова ложились ровно, хоть и медленно. Когда чернила подсохли, он сложил бумагу втрое, перевязал суровой ниткой, поясняя:

— Сургуча у нас нет: печать у папеньки всегда при себе. Так передадим.

Он поднялся и позвал:

— Тимофей!

На зов вбежал братец — вихры всклокочены, щеки горят, будто только что носился по двору.

— Я тута, Ваня! Звал?

— Беги к Прохору-ямщику, — велел Иван, протянув письмо. — Скажи, чтоб заехал к купцу Лебедеву. Письмо передашь в руки, да сам убедись, что хозяин получил. Скажешь: Екатерина Ивановна Кузьмина просится на поклон к батюшке в воскресенье после обедни.

Тимка сунул письмо за пазуху и гордо расправил плечи — словно ему доверили дело государственной важности.

— Понял! — выпалил он и стрелой выскочил за дверь.

Я проводила его взглядом и невольно вздохнула. Теперь оставалось только ждать ответа.

Когда Тимофей унёс письмо, в доме всё вернулось к обыденной суете. Суббота катилась к вечеру, и хлопоты текли своим чередом.

Во дворе теснились корыта, полные воды: Марья с мальчишками ещё с раннего утра таскали её из колодца.

Я вышла взглянуть, и Аксинья, стоявшая у бани, наставительно сказала, поправляя на голове платок:

— На баню, матушка, сорок ведров надобно, не меньше. Пока день светлый топить следует чтобы до сумерек управиться.

Сорок ведер воды, дрова, топка, уборка — сколько же сил уходит на то, чтобы помыться! Я лишь кивнула, скрывая смущение — только теперь понимая, какой ценой достаётся это простое «удобство».

Из трубы бани уже валил сизый дым. Сруб тёмнел в дальнем углу двора, крыша тесовая, низкая дверца, рядом — вёдра для поддачи в парилку. Внутри, слышно было, трещали поленья в печи-каменке.

— Баня — всему делу венец. Тут усталость за неделю смоется, с неё и новая седмица начнётся. — подытожила Аксинья твёрдо, — Попаримся, а там и к ужину сядем.

Через час вернулся Тимофей. Щёки у него горели от холода и бега, вихры топорщились во все стороны. Он гордо сунул руку за пазуху и вытащил смятый от тепла конверт.

— Маменька! — крикнул с порога, переводя дух. — Приказчик сказал, что батюшка твой нынче дома не был, а к завтрему, к воскресенью, будет непременно. Службу в соборе отстоит, а после обеда ждёт вас к себе, коли угодно.

Аксинья, услышав новость, только хмыкнула и бросила на меня испытующий взгляд, в котором читалось: «Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет…» Она как и Иван, конечно же тоже была в курсе наших с отцом разногласий.

— Пока пар свеж, пусть мальчишки да Иван напарятся. А мы — следом. — скомандовала старушка.

Парни гурьбой влетели в баню — гулкий топот быстро стих за дверью. Оттуда почти сразу донёсся их звонкий смех, плеск воды и голоса. Ваня, конечно, держался серьёзнее, но Тимка и Савелий не могли удержаться: то кто-то хохотал, то громко ойкал от жара.

Минут через двадцать мальчишки высыпали обратно во двор, красные, с мокрыми вихрами. Пар шёл столбом от их тел. Савелий подпрыгивал на месте — то ли от холода, то ли от радости. Тимофей фыркал, видно, веником досталось сильнее.

— Ну, мужики, — деловито сказала Аксинья. — Теперь ваша очередь за дровами да водой. Девкам баню готовьте.

Иван, не споря, пошёл подбрасывать поленья, а мальчики подхватили вёдра и побежали к корыту.

Аксинья повернулась ко мне и Марье:

— Ну, девоньки, пора. Пока пар свеж да камни в силе, — сказала она и, не дожидаясь, зашаркала к баньке с вязанкой веников.

Марья прижимала к груди чистое бельё: выстиранные рубахи, сарафаны и длинное льняное полотнище для вытирания. В сенях бани пахло смолой и свежеструганными поленьями. Я едва переступила порог и волна горячего пара ударила в лицо, перехватывая дыхание. Доски стен блестели от влаги, каменка в углу раскалилась докрасна, рядом на лавке стояли чаны с горячей водой и ковши.

— Ну-ка, малашки, — крикнула Аксинья, сбрасывая сарафан и рубаху. — Живо раздевайся!

Словечком этим — «малашка» — она звала всех девчат, и маленьких, и взрослых.

Я торопливо последовала её примеру, стараясь не смущаться: в тесноте парной тела теряли очертания, всё скрывал густой пар. Марья поначалу замялась, комкая