Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

Иван Васильевич нового костюмчика не заметил. Если бы заметил, она бы увидела. И снова стало обидно. Почему он ее совсем не замечает? Почему она несет в себе свою любовь такой неприкаянной? Конечно, он всегда вежлив с ней, приветлив, смотрит прямо в глаза. Никуда больше не смотрит. Не оценивает. Не замечает.

Женское ущемленное достоинство просыпалось в ней все сильнее, и ни о чем уже не могла думать, только о том, чтобы…

Чтобы что? Она и сама не могла ответить на этот вопрос. Чтобы соблазнить? Чтобы он разглядел ее наконец? Чтобы понял, как она его любит?

Нет, так с ума можно сойти. А может, прямо ему сказать: «Я вас люблю? Не могу больше жить с этим. Сделайте со мной хоть что-нибудь, ради бога»?

В тот день, придя утром на работу и сев за свой секретарский стол, она поняла: сегодня должно что-то произойти. Решающее что-то. Сокровенное. Потому что дальше так продолжаться не может!

Но день шел, и ничего не происходило. Все было как обычно. Бумаги, звонки, суета… Только Володя опять заметил, что с ней происходит что-то неладное, спросил тихо:

– Что, совсем тебе невмоготу, да? Сочувствую. Со мной тоже однажды такое было. Возил я одну женщину, большую начальницу…

– Мне не интересно, что там с тобой было, понятно? И отстань от меня уже! Чего ты все время в приемной ошиваешься? Иди отсюда!

– Ну-ну! Давай страдай дальше, мне-то что. Я ж, наоборот, как лучше хотел, так жалко тебя стало.

Володя ушел, а она испугалась вдруг. Неужели не только Володя, а и все кругом замечают, что с ней происходит? И Мария Сергеевна тоже это заметила?

Остаток дня она просидела за своим столом, сложив перед собой руки, как школьница. И пора уже было домой собираться, но вдруг Иван Васильевич вышел из своего кабинета, встал около ее стола, проговорил устало:

– Машенька, можно вас попросить? Вы не могли бы немного задержаться, выручить меня?

– Да, конечно. А что нужно делать? – спросила с бьющимся сердцем.

– Да надо срочный документ напечатать. Утром мне надо с ним в Госимущество идти, а там страниц пять. И Мария Сергеевна, как назло, в командировке. И в бухгалтерии уже никого нет.

– Конечно! Конечно, я напечатаю, Иван Васильевич! Я сегодня никуда не тороплюсь, я свободна!

– Тогда давайте в моем кабинете усядемся, у меня там все бумаги. Я буду компилировать на ходу и вам диктовать. Я думаю, часа за два справимся!

– Конечно, справимся!

– Тогда идемте.

Она уселась за его компьютер, а он принялся диктовать, хватая разные папки и выискивая в них нужные документы. Примерно через час он остановился, глянул на нее пристально. Вид у него был утомленный.

– Вы не устали, Машенька? Я не быстро диктую?

– Нет, нормально. А вы не устали? Хотите, я кофе принесу?

– Нет, я лучше коньяку выпью. Вы не возражаете? Голова сегодня очень болит, немного взбодриться надо.

– Так вы же за рулем, Иван Васильевич, Володю ведь домой отпустили.

– Ничего, я такси вызову. И вас тоже на такси отвезу, не волнуйтесь.

– Да я и не волнуюсь. Только вы и мне коньяку дайте, у меня тоже голова болит.

Он хмыкнул, глянул на нее озадаченно:

– Вы пьете коньяк, Машенька? А мама вам разрешает?

– Я же не ребенок, Иван Васильевич, что вы, я взрослый человек.

– Ну что ж, если взрослый, тогда я вам чуть-чуть налью. Иначе вдруг маме нажалуетесь, что я вас спаиваю.

От коньяка у нее сразу закружилась голова, хотя и выпила самую капельку. И вместе с этим головокружением пришла и смелость, и решительность. Глянула ему прямо в глаза – пристально, даже отчаянно, проговорила тихо:

– Я вас люблю, Иван Васильевич. Я вас давно уже люблю, а вы ничего не видите, не замечаете. А я так не могу больше, не могу, правда. Ну почему, почему…

И заплакала, некрасиво растягивая рот и утирая слезы ладошками. Понимала, что размазывает по щекам черные разводы туши и выглядит ужасно глупо, но ничего с собой не могла поделать. Вместе с признанием вырвалось наружу давно сдерживаемое отчаяние, и было уже все равно, что он подумает и что скажет. Главное, что призналась наконец! А там будь что будет.

Он поначалу растерялся, смотрел с удивленным испугом. Потом принялся успокаивать и даже протянул руку, погладил ее по голове, как ребенка:

– Ну что вы, Машенька, не надо, что вы. Вам все это показалось, наверное! Сами себе нафантазировали. Я знаю, так бывает в юности. Не надо плакать, перестаньте. Давайте я вам воды принесу?

– Не надо воды, – замотала она головой, еще пуще уливаясь слезами. – Все это правда, я вас люблю. Я ж в этом не виновата! Я жить больше так не могу, я умру…

– Ну не пугайте меня, Машенька, успокойтесь, пожалуйста. Это, наверное, коньяк на вас так подействовал! Взяли и придумали себе. Ну что вы, зачем это все?

В его голосе уже слышалась досада, и она быстро уловила эту ноту, перестала рыдать, посмотрела на него виновато. Пожала плечами, проговорила тихо:

– Извините меня. Я и впрямь что-то не так делаю. Извините.

– Конечно, это все неправда, Машенька! Вы сами себе все придумали! Ну какой из меня герой-любовник, смешно же? Я ведь старый для вас! Ну все, успокойтесь. Давайте будем считать, что вы ничего такого не говорили, а я ничего не слышал. Хотите, я вас домой отвезу?

– Нет, но как же домой… А документы?

– Да черт с ними, с документами! Сам все сделаю! Завтра приду пораньше и сделаю! Вставайте, домой поедем, я такси вызову, провожу.

– Да я сама, не надо!

– Нет-нет, я не отпущу вас одну в таком состоянии. Мало ли что может с вами случиться!

В такси она вдруг опомнилась: он что же, от нее отказался? Отделаться от нее решил? А как же она теперь? Что ей делать со своей любовью? Она так и останется неприкаянно безответной?

Повернулась к нему, быстро обняла за шею, неловко потянулась губами к его губам. Он осторожно, но властно отнял от себя ее руки, проговорил чуть виновато:

– Машенька, так нельзя! Мы же с тобой уже все решили! Тебе просто показалось. Почудилось. Так нельзя!

Он проводил ее до подъезда, развернулся, быстро шагнул обратно к такси. Будто сбегал. Будто боялся ее. А может, она ему просто надоела? Работы невпроворот, а тут еще пришлось слезы утирать и выслушивать ее ненужные признания?

Дома она долго