Её монстры. Её корона - Холли Райан

class="p">Лицо Джеймса — маска ярости, искажённая ужасающей улыбкой. Его голубые глаза ярко горят, лихорадочные, устремлённые только на Рика. От обаятельного, мальчишеского шотландца не осталось и следа. Передо мной чистый хищник.

— Эту голову, блядь, не тебе трогать, — рычит Джеймс.

Его голос низкий, гортанный, и акцент в нём становится рваным от ярости.

Он движется как молния. Его рука взмывает вперёд, хватает Рика за воротник его заляпанной рабочей рубашки, и он отрывает его от пола так, будто тот ничего не весит. Рик взвизгивает, беспомощно дёргаясь, но Джеймс не медлит. Он тащит его, спотыкающегося и захлёбывающегося, прочь из торгового зала, к коридору с туалетами.

— Эй! Стой! Какого хрена! — протестует Рик.

Джеймс пинком распахивает дверь мужского туалета.

Дверь захлопывается за ними.

А потом начинаются звуки.

Тошнотворный хруст, словно кулак встречается с костью. Приглушённый крик, резко оборвавшийся. Ещё один удар, на этот раз более влажный. Захлёбывающийся стон. Звук чего-то тяжёлого, рухнувшего на кафельный пол.

Я стою, застыв у комнаты отдыха, и слушаю. Дышу короткими, поверхностными вдохами, а кожа головы саднит там, где Рик дёргал меня за волосы.

Холодная, чистая волна облегчения растекается по моим венам, как ледяная вода. Кто-то делает то, чего не смогла сделать я. То, на что у меня не хватило времени. Кто-то заставляет его расплачиваться. Кто-то переводит мою безмолвную, вопящую ярость в действие.

Я словно плыву к двери туалета и толкаю её.

Картина внутри: жестокий натюрморт под резким флуоресцентным светом. Рик обмяк у стены под раковиной. Его лицо — сплошное месиво из крови и опухоли. Один глаз уже заплыл, а второй смотрит ошалело и расфокусировано. Кровь хлещет из сломанного носа и разбитых губ, пропитывая перед рубашки. Его дыхание влажно клокочет в груди. Одна рука висит под неестественным углом.

И всё это — за секунды, может, за минуты. И всё это — ради меня.

Джеймс стоит над ним, тяжело дыша. Костяшки у него сбиты в кровь. Алые брызги размазаны по его белой футболке, по шее, по челюсти. Он смотрит на Рика с полнейшим презрением, потом сплёвывает, и плевок шлёпается на изуродованную щёку Рика.

Потом он оборачивается и видит меня в дверях. Выражение его лица не смягчается, но дикость в его глазах чуть оседает. Он перешагивает через распростёртое тело Рика, не обращая внимания на слабый стон мужчины.

— Он тебя больше не тронет, — говорит Джеймс, голос у него всё ещё грубый, но уже спокойнее. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, его взгляд скользит по моему лицу, по позе, выискивая повреждения с напряжённой внимательностью того, кто считает, что я ему принадлежу. — Обещаю.

Я улыбаюсь крови на его руках, яростному чувству собственничества в его глазах, той небрежной жестокости, что только что развернулась, потому что Рик посмел тронуть то, что Джеймс считает своим.

Он пришёл не спасать меня.

Он пришёл, потому что я для него что-то значу. Потому что что-то внутри него распознало это посягательство и ответило на него дикой яростью. Потому что он увидел, как ко мне прикасаются, и в нём вспыхнуло насилие, отразившее то насилие, что чувствовала я.

Вместо того чтобы поблагодарить его, я делаю шаг в мужской туалет, и что-то внутри меня довольно мурлычет.

ГЛАВА 14

ДЖЕЙМС

Вся эта славная мягкость плывёт по миру, который её не заслуживает. Голубоватое свечение от моих маленьких экранов наблюдения серебрит её кожу, будто она впитывает в себя лунный свет. Прямо сейчас она улыбается какому-то бестолковому малолетнему недоумку, который шарит по карманам в поисках мелочи, но улыбка эта ненастоящая.

— Полегче, Молитва, — бормочу я, мягко постукивая костяшкой пальца по экрану, и её лицо расплывается под моим прикосновением. — Не трать такую улыбку на идиотов.

Мой фургон заныкан в дальнем конце стоянки, подальше от фонарей. У меня отличный обзор на двери этой маленькой заправки и на боковую стену, плюс три экрана, кое-как закреплённые сзади: один на прямой трансляции с камеры, к которой я подключился от кассы, другой прокручивает старые записи, и ноутбук, забитый её фотографиями. Ещё один монитор стоит на пассажирском сиденье, показывает мою новую камеру в подсобке. Поставил её сегодня рано утром, потому что прошлая накрылась.

Внутри фургон мерцает, как святилище, как моя собственная церковь.

Большинство моих камер показывают её, мою Молитву, но кое-какие в задней части следят за совсем дурной публикой. Я тоже слежу за ними для многих правоохранительных органов, в которых работаю фрилансером.

Я торчу здесь уже, сколько…? Добрых четыре часа, и от этой ночи веет чем-то дурным — тяжёлым, притихшим, будто где-то наверху прячется молния и ждёт своего часа. Босс Серы пялится на неё всю смену. Рик, конченый придурок. Я слежу за тем, как он на неё смотрит, и это начинает действовать мне на нервы.

То, как его мелкий взгляд задерживается на ней слишком надолго. Как он крадётся к себе в кабинет, чтобы снова приложиться к бутылке. В том, как он теперь двигается, есть что-то не то.

Я знаю эти признаки. Хищник скалит зубы.

И тут — тук-тук — в окно рядом со мной.

Я резко дёргаюсь, и рука взлетает, чтобы как раз вовремя отвернуть экран монитора. Сердце с размаху бьёт меня в грудь. Должен был бы знать лучше, чем настолько терять бдительность.

Это чёртов шериф Винсент Хэрроу, свет его фонаря бьёт мне прямо в лицо. Я почти ничего не вижу — только значок, шляпу и тень человека, нависшего, как клиент у окошка букмекера.

Того самого ублюдка, который причинил боль моей Молитве.

У меня внутри всё скручивается, жар поднимается к горлу, ярость звенит в черепе. Мне хочется содрать с него эту уродливую рожу зубами. Хочется отплатить ему за каждый синяк и каждую бессонную ночь, которую он подарил моей Молитве.

Но я не могу. Пока нет. Не здесь.

Только если она сама этого захочет. В этом ведь и был весь грёбаный смысл её пребывания в Уичито.

Я опускаю стекло легко, будто так и надо, и натягиваю улыбку, которую отрабатывал, — наполовину безобидную, наполовину нахальную, с полным набором шотландского обаяния.

— Шериф, — говорю я. — Рад видеть дружелюбное лицо в такой час.

Луч фонаря опускается, и его лицо становится различимее. Резкие холодные глаза и челюсть человека, у которого на лбу будто навечно написано «уёбок». Я представляю, как эти глаза смотрят на Молитву, как он делает ей больно, и мне